Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Это зачем?

– Запас. Корона одна пластину уронит, вторую конь копытом, третью кто-нибудь стащит. Если везти сто, надо резать сто пять.

– А лазером?

– А лазером я сто сделал, и хватит. – Стас приставил писало к первой пластине. – Пусть линза отдыхает.

Писал он их по одной в день, после работы, в конторке, за крючком. Светильник по полтора пальца линии и четыре знака с пятым, тем, кольцом, которое не сходится. За пять вечеров вышло пять. Рустам, положив Стасову пластину рядом с лазерной, мерил их штангелем и не находил разницы.

Дороги просохли за неделю.

Тракт за воротами лёг серой коркой, потом коркой потрескался, потом по трещинам пошла трава. Гремучая спала совсем, мусора больше не несла, и вода в ней стала прозрачная, как зимой. На опоре Гоша теперь лежал не весь день: улетал утром, низко, над водой, и возвращался к обеду, сытый, и Торке, проходя мимо ворот с очередной овцой, качал головой и говорил через Стаса, что на хуторе у него опять всё на месте.

Первым по сухому приехал Гриша.

Гоблин из Трёх Бочек, рыночный провожатый, который водил нас по рынку в первую осень, а потом возил нам муку, новости и всё, что в Бочках продавалось, а иногда и то, что не продавалось. Приехал он на своей телеге, с возчиком, в той же жилетке без рубахи, с тремя сумками через плечо, и ещё с ворот закричал, что дорога – песня и что он ехал полдня, а мог бы и за утро, если б не мерин.

Слез он, отряхнул колени и показал нам ладони. Пустые.

– С зимы! С зимы, Тём! Я думал, вас тут смыло!

– Не смыло.

– Вижу. – Он оглядел двор: мостки, навес, колесо на лотке, блок с трещиной у сарая. На блоке взгляд задержался. – А это?

– Памятник, – сказал Гера.

Гриша посмотрел на Геру, на блок, на меня и решил не спрашивать. Это у него было видно по лицу: решать не спрашивать.

Новостей он привёз на всю распутицу, и выкладывал их за кашей, быстро, съедая половину слов, перебивая сам себя. Мы слушали.

Съезд в Бочках будет через десять дней. Ряды уже метят, места за деньги, за лучшие уже дерутся.

Тург Головня ставит свой стол меры на съезд сам, на главном ряду, со скобами, и скоб ему мало, просит ещё двадцать. В Бочках скобы на ремне у каждого второго возчика, и у копанских тоже, и на каждом ряду спрашивают, откуда, а Тург говорит, что из Ржавого Дола, и цену за скобу берёт уже полторы марки, и никто не торгуется. Гриша сказал это с восхищением и с обидой сразу: полторы брал Тург, а не он.

Хёгни сидел в трактире с бородами, говорил мало. Про дракона в Бочках говорят, что он улетал на север и что его видели над Копанью. Гриша сказал это и посмотрел на меня.

– Летал. Вернулся.

– Вижу, – повторил Гриша. И больше про дракона не спрашивал.

Последнее он сказал уже у телеги, разбирая вожжи, вполголоса.

– Старшина. Гильдейский.

– Дреск?

– Сам на съезд поедет. – Гриша смотрел на вожжи. – Сам, Тём. Говорят, давно не ездил, всегда кого посылал. В этот раз сам. Я не знаю зачем. Я передаю.

Я глянул на горн. Ларни бил, в прежнем такте, и головы не поднимал.

– И ещё. – Гриша полез в среднюю сумку, долго рылся и достал книгу.

Книга была толстая, с кулак, в кожаном переплёте, потёртом на углах, и пахла чужими руками и дорогой. Гриша держал её двумя руками и не отдавал.

– Разговорник. Купеческий. По-людски и по-дворфьи. Для обозников. Для приказчиков. Сто страниц слов, сто страниц, как сказать, чтобы не обманули. Ты просил что-нибудь, чтобы твои с бородами говорили без доски. Вот.

Просил я это ещё осенью, мимоходом, и сам забыл. Гриша не забыл.

– Сколько?

– Пять просил. Я сбил на четыре. – Гриша показал четыре пальца. – Четыре, Тём. Дешевле нет во всех Бочках. Я все Бочки обошёл.

Славик отсчитал четыре марки и записал. Стас взял книгу из Гришиных рук раньше меня, раскрыл и сел с ней на ступеньку крыльца, и больше в тот день его не было.

Тургу Гриша взял двадцать скоб, по марке, на ряд к съезду. Пока он ел вторую миску, Стас нарезал их на лазере, из обычной стали, за полчаса, и Гриша сам отнёс их до телеги, не дожидаясь, пока попросят, и уложил в сумку, ту, что справа, пересчитав дважды, как Славик.

Перед отъездом Гриша, уже с телеги, нашёл глазами Ларни у горна и помахал ему.

Ларни опустил молот.

– Дед твой про тебя не спрашивал, – крикнул ему Гриша через двор. – Ни разу. Я сам рассказал. Что ты буквы учишь. Всех. Он слушал.

Ларни постоял, держа молот, и кивнул.

– Слушал, – повторил Гриша, уже трогая. – Я передаю.

К Ларни я подошёл вечером, когда он погасил горн и мыл руки у бочки.

– Гриша говорит, дед едет на съезд. Сам.

Ларни стряхнул воду с пальцев и долго молчал.

– Сам, – повторил он.

– Зачем?

Ларни вытер руки о фартук. Подумал.

– На съезде решают, кто чем торгует на рядах. Кто мерит. Чья мера. Гильдия решает, какая вещь вещь, а какая нет. – Он посмотрел через двор на ворота. – Дед всю жизнь посылал на съезд других. Значит, теперь у него дело, которое другим не отдашь.

– Наше?

– Скобы у каждого второго возчика. – Ларни пожал плечами. – Я бы на его месте поехал.

– А ты поедешь?

– Нет. – Он ответил сразу.