Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Шли они с улицы. Под дверью склада, в щель у порога, тянулась рыжая дорожка в палец шириной, и дальше через двор, по мокрой земле, к лотку, к тому месту, где из-под нашего берега в Гремучую выходил ручей. Рыжий, ржавый, один из тех, по которым когда-то назвали всю долину.

– Ржавник, – сказал Славик.

Сказал он это тихо, с ужасом, глядя на нижний стеллаж. Потом громче, ни к кому, в пустоту:

– Ржавник! Он же всё сожрёт! Это же лист! Это же учтённый лист!

Гера наклонился, взял одного жука двумя пальцами и поднёс к глазам. Жук пошевелил лапами и затих.

– Ржавник, – согласился Гера. – Хорошее слово. Славик, ты их назвал, ты и отвечаешь.

Славик на него даже не посмотрел.

Выгоняли мы их всё утро.

Сначала смели веником в совок и вынесли за ворота. Пока несли второй совок, первые вернулись. Потом Саныч насыпал у порога соль, полосой, от косяка до косяка. Соль у нас была дорогая, копанская, и Саныч сыпал её с таким лицом, что было видно, во что она ему обходится. Жуки дошли до соли, постояли и пошли прямо по ней. Потом Гера полил порог водой из ведра. Жуки переплыли.

К обеду Славик сидел на ящике у склада, обхватив голову руками.

– С осени. С осени этот лист собирали. Я каждый обрезок записал. А они его съедят до дыр, и что я запишу? Съеден жуками?

Рустам всё это время в изгнании жуков не участвовал. Он сидел на корточках у нижнего стеллажа и смотрел на один лист, с краю. Лист был старый, с площадки, рыжий по всей поверхности, в струпьях. Жуки сидели на нём с утра, плотно, в два слоя.

Рустам смахнул их ладонью с одного угла. Жуки посыпались на пол и поползли обратно.

Под ними лист был серый. Чистый, матовый, как после пескоструя. Ни одного рыжего пятна. Сталь.

Рустам постучал по чистому углу ногтем. Потом смахнул жуков с середины. Там тоже было чисто. Там, где жуки уже ушли с листа, по краю, лист был гладкий, без ямок. Ни одной дыры.

– Ржавчину. Только ржавчину.

Славик поднял голову.

Стас подошёл, присел рядом с Рустамом и тоже потрогал серый угол. Подумал.

– Тём. Я этот лист на лазер не брал. Он бы горел грязью, кромка пошла бы бахромой, ты помнишь, как с тем, с площадки. А такой бы взял.

– И уголок. – Рустам кивнул на стену. – Трубы.

– А как они уйдут? Когда съедят?

– Уйдут туда, где ещё рыжее. Новое-то у нас не ржавое.

Рустам встал, ушёл к токарке и вернулся с банкой масла и тряпкой. Протёр полосу на очищенном листе, чтобы он не заржавел снова. Положил лист обратно. Жуки, ползя по стеллажу, на промасленную полосу не заходили: доходили до края, водили усами и поворачивали.

– Масло не любят, – сказал Гера. – Как Саныч.

Саныч от двери сказал, что масло он любит, а ржавых жуков нет.

Гера, проверки ради, посадил горсть жуков на старый напильник из Рустамова ящика, рыжий, с изолентой на ручке, что ходил с нами в развалины. К вечеру напильник был серый, чистый, с острой насечкой. Рустам повертел его, провёл им по ребру уголка, послушал, как берёт, и унёс к себе, ничего не сказав.

Решили так. Рыжий лист, рыжий уголок и трубы с площадки оставляем жукам, пусть едят: всё, что они чистят, Стасу на лазер лучше. Новое, чистое, токарку, пресс и всё, что крутится, протираем маслом, и на них жуки не идут. Порог не трогаем. Соль Саныч смёл обратно в мешок, кроме той, что жуки растащили на лапах.

Славик открыл тетрадь, долго держал над ней карандаш и записал под складом отдельной строкой. Я заглянул. Там было: ржавник – чистит. В расход не писать.

Наутро ржавника нашли у Геры в мешке.

Мешок висел на гвозде в бытовке, над Гериным матрасом, и в мешке, в тряпице, лежал земной ботинок с подошвой на проволоке, а рядом в коже короткая дворфья ручка от молотка. Гера полез за ручкой, сунул руку в мешок и вынул её с жуком на пальце. Потом вынул ботинок.

Проволока на подошве, которую он прикрутил ещё зимой, и которая с тех пор была рыжая, как всё в долине, блестела. Серая, чистая, новая на вид. Жуки сидели на ней гроздью и доедали последнее.

– Это память. Это ж память, вы чего.

Он снял жуков с проволоки, по одному, двумя пальцами, и вынес за порог. Потом вернулся, посмотрел на проволоку и долго молчал.

– Чище стала, – сказал Саныч от печки. – Память, она тоже чищеная лучше.

Гера подумал и спорить не стал. Ботинок он завернул обратно, а мешок с тех пор вешал на другой гвоздь, повыше, и дверь в бытовку закрывал плотнее.

Сто светильников короне Стас резал два дня.

Резал на первой запасной, на калёной стали, той, что Рустам ещё зимой закалил и сложил в стопку под брезентом, пластина к пластине, по десять. Пластину на стол, контур, знаки в полчерты, три прохода, пластину на ветошь. Следующую. Станок гудел мерно, Рустам стоял рядом, у щитка сидел Славик и считал, и после каждого десятка подходил смотреть, сколько осталось в стопке. На кирпич Рустам по привычке поглядывал, хотя калёная сталь луч брала, как брала всю зиму, и кирпич стоял чистый.

Ни одна не отразила. Ни одна не встала.

К вечеру второго дня на ветоши у станка лежали стопкой сто пластин. Тёмные, мёртвые: наполнять их на плите было ещё рано, и плиту ради ста штук из-под котла каждый вечер не вынешь. Славик пересчитал их три раза и в тетради, на странице про светильники, под строкой про сто поставил галочку.

Потом Стас взял писало и сел к стопке калёных, ещё не тронутых,