Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Ужинали поздно. Славик принёс из конторки бочонок, тот, свой, который Саныч неделю назад называл молодым, и налил всем по кружке, и Ларни тоже, и себе. Пиво за неделю стало темнее и горчило меньше.

– Ну. – Саныч поднял кружку.

Все подняли.

– За последнюю. Которая в подвале. – Саныч посмотрел на Рустама. – Чтоб лежала.

– Пусть лежит. – Рустам поднял кружку выше всех.

Выпили. Гера спросил Славика, можно ли теперь сказать, что пиво стало пивом, и Саныч от печки ответил, что можно, но тихо, и что через месяц можно будет громко.

Стас пил медленно и всё время смотрел на дверь в цех, хотя через дверь брезента было не видно. Потом встал, сказал, что сейчас, и ушёл. Вернулся через минуту, сел и взял кружку.

– Лежит, – сказал он, хотя никто не спрашивал.

Утром я пришёл к станку раньше всех, раньше даже Рустама.

Под тряпкой брусок лежал там же, где его оставили. За ночь в цеху выстыло, батареи с утра ещё не дошли, у ворот на полу лежал иней от сквозняка. Я снял тряпку и положил ладонь на брусок.

Он был тёплый.

В Старом Хорне, на верхнем ярусе, в доме князя, ужинали поздно.

Стол был длинный, каменный, из той же скалы, что и стены, и за ним сидело бород двадцать: родня, старшие мастера, казначей с книгой у локтя. Говорили о воде. Нижний ярус весной заливало, и уже третий день там вычерпывали.

Ильда пришла к столу последней, в фартуке, из кузни, и фартук не сняла. Села по правую руку от отца. Ела молча. В разговор о воде она не вступала, и никто её туда не звал.

На стене за спиной Гроара висели молоты рода, на крюках, по старшинству, от прадедова до её собственного. Под каждым крюком в стену было врезано Хорново клеймо, черты в круге. Последний крюк с зимы стоял пустой.

Гроар доел, вытер усы и седую бороду рукой, откинулся и долго смотрел на пустой крюк. Потом на дочь.

Ильда ела.

– Ручку сам посмотрю, – сказал Гроар.

Ильда положила ложку, взглянула на пустой крюк и доела.

Глава 21

Стас пришёл к станку, когда я ещё стоял с ладонью на бруске.

Пришёл он без куртки, в одной тельняшке, босиком в галошах, и по лицу было видно, что он лежал без сна и ждал, когда рассветёт. Посмотрел на меня, на мою ладонь, на тряпку у меня в другой руке.

– Ну?

– Тёплый.

Стас положил ладонь рядом с моей. Подержал. Убрал, сунул руку под мышку, хотя замёрзнуть она не успела.

– Как та. Как в мастерской.

– Как та.

Мы стояли и молчали, пока в воротах не застучали сапоги и не пришёл Рустам, и следом за ним Саныч с чайником, и Славик, и Гера, который спал на ходу и проснулся, только когда Саныч сказал ему, что брусок тёплый. Ларни пришёл последним, от конторки, в фартуке, и встал у горна, у своей черты.

Пробовать решили во дворе.

Предложил это Гера. Он сказал, что в цеху у нас один раз уже пробовали, и верстак с тисками до сих пор помнит. Возразить на это было нечего. Рустам вынес из цеха обрезок листа, в две ладони, толстый, в палец, и положил его на бетонный блок у стены сарая. Блок был старый, от прежнего хозяина, серый, со сколотым углом, и на нём зимой Саныч колол лёд для чая.

Стас взял брусок. Взял левой, рукавицей, как берут горячее с плиты, хотя горячим брусок не был. Подержал так. Потом снял рукавицу и взял голой рукой, той, на которой ещё розовела полоса из мастерской.

– Если начнёт греться, бросаю, – сказал он. – Сразу. В снег.

Снега во дворе не было. Гера сходил к бочке под водостоком, принёс ведро воды и поставил рядом.

Стас наклонился над обрезком. Остриём не коснулся. Закрыл глаза.

Сначала ничего не было. Потом от острия по металлу побежала черта, светлая, тонкая, и запахло горелым железом, как в мастерской. Черта шла по кругу. Шла чисто, без зубца, без прыжка, без того, чтобы задуматься на полпути, и, обойдя круг, сошлась сама с собой.

Стас открыл глаза.

Круг лежал на обрезке, замкнутый, чистый, на волос шириной. Без единой рваной точки.

Стас взялся за брусок второй рукой, обеими, и стоял так. Брусок был тёплый. Такой же, как минуту назад.

– Не греется. – Голос у него сел. – Тём. Совсем.

– Ещё.

Он нарисовал второй. Рядом, побольше. Потом третий, внутри второго, и между ними, не открывая глаз, провёл короткую черту, как в контуре светильника, от круга к кругу. Третий круг замкнулся медленнее первых двух, и Стас, открыв глаза, постоял, держась за край блока.

– Голова. Как будто три смены отстоял.

Саныч налил ему чаю.

Рустам присел над обрезком и долго смотрел на круги вскользь, против света. Потом достал из кармана штангель и поставил губки на черту. Посмотрел. Сдвинул на другую сторону круга. Посмотрел.

– Одна. Везде одна.

Ширину он мерил ещё в трёх местах и больше ничего не сказал.

Потом пробовал я.

Стас отдал мне брусок не сразу. Подержал, глядя на меня, и я видел, что он вспоминает мастерскую, потолок на честном слове и как он мне тогда не дал.

– Тут потолка нет.

– Тут блок. Тоже жалко.

Отдал.

Брусок лёг в ладонь тёплый, лёгкий, весь по руке, хотя делали его под чью-то другую, двенадцать веков назад. Я наклонился над обрезком, рядом со Стасовыми кругами,