Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

посмотрел на него, на холодный горн и спорить не стал, хотя болванок на день у Ларни не хватило бы и на половину.

Пробовать решили на краю. Новый металл никто сразу не режет: сначала тычут лучом в угол, малой мощностью, коротко, и смотрят, что он ответит. Так Стас делал с каждым новым листом на Земле, и так он делал зимой с калёной сталью под светильники. Для пробы он нарисовал в углу файла точку, на самом краю бруска, у толстого конца, где по слоям ничего не шло.

Все были у брезента. Саныч пришёл от щитка, оставив там Славика, но Славик через минуту пришёл тоже, с часами, а щиток доверил Гере, и Гера встал так, чтобы видеть и щиток, и нас. Ларни стоял у горна. Дальше горна в цеху он не ходил, это было его правило, но горн у него в то утро не горел, и он стоял лицом к нам, сложив руки на фартуке.

– Ну.

Нажал.

Звука почти не было. Щелчок, короткий, сухой, в самой голове станка. Станок пискнул и встал. На экране выскочила красная строка.

Стас прочёл её и не стал читать вслух.

Рустам уже снимал кожух с головы. Он не торопился, по винту, и винты складывал в ту же крышку от банки, что и зимой, и я смотрел на его руки и видел, что пальцы у него не дрожат, но и не гнутся, как обычно. Защитное стекло он вынул первым, в оправе, и не стал нести к лампе: и так было видно. Через всё стекло, от края до края, шла трещина, и от неё в стороны ещё несколько, звездой.

Он положил стекло на ветошь и полез глубже.

Линзу он не вынимал ни разу, ни здесь, ни, насколько я знал, на Земле после того раза, весной, на четыреста шестом часу. Вынимал он её теперь медленнее, чем стекло, и держал за края кончиками пальцев, обмотанными чистой тряпкой. Поднёс к окну.

Посередине линзы стояло пятно. Мутное, желтоватое, с ноготь. Окно сквозь него было видно, но плохо, будто через запотевшее.

– Артём Сергеевич.

Рустам так и держал линзу против окна.

Родной мы звали ту, что Рустам поставил вместо первой ещё дома, из трёх, что я брал разом со скидкой. Её часы Славик насчитал ещё зимой, семьсот тридцать семь, на Земле и здесь, а потом было сколько-то ещё, на скобах, матрицах и светильниках, и Славик знал сколько, а я не спрашивал.

– Назад отдала, – сказал Стас.

Смотрел он на брусок. Брусок лежал на жести, тёмный, тусклый, точно такой же, как минуту назад. На углу, там, где была точка, не осталось ничего: ни ямки, ни следа.

– Медь. Медь так делает. В паспорте про неё целая страница: с медью осторожно, она луч возвращает. На глаз она блестит, её и так боишься. А эта… – Он протянул руку к бруску и не взял. – Эта на глаз тусклая. Она свет с потолка не отражает, я на неё в мастерской смотрел. А луч у нас глазу не виден. Ему она, выходит, зеркало.

Никто не сказал, что надо было знать. Сказать это было некому: знать этого не мог никто из нас, и все это понимали.

Славик закрыл часы, хотя мерить было уже нечего. Отлистал тетрадь к странице про то, что кончится, к строкам про линзу, и под последней своей записью написал одно слово. Я видел какое. Он подумал и поставил после него точку.

– Первую.

Рустам обернулся.

– Первую из подвала. Только не сейчас. – Я смотрел на брусок. – Сейчас мы её поставим, и она уйдёт туда же. Пока не поймём, как его резать, чтобы луч назад не шёл, новую никто не ставит. Ни на скобы, ни на что.

Стас кивнул, не оборачиваясь.

Ларни у горна так и стоял, сложив руки. Подойти он не подошёл.

Стас сидел у экрана и смотрел на красную строку, которую так и не прочёл вслух.

– Это я дал точку.

– Точку дал ты. А резать родной сказал я. У щитка, при всех, и Славик записал. – Я кивнул на тетрадь. – Можешь проверить.

Славик проверять не стал. Он и так помнил.

– Я бы сказал то же самое.

– Сказал бы. Только сказал я.

Стас посмотрел на меня, потом снова на экран и красную строку наконец сбросил.

Мёртвую линзу Рустам выбрасывать не стал. Завернул в чистую тряпку, положил в пустую коробку из-под той, что лежала в подвале, и коробку унёс к себе на полку, над токаркой. Гера спросил, зачем она ему. Рустам ответил, что пусть лежит.

Думали до обеда, и думали по-заводскому: у верстака, с карандашом.

Стас нарисовал на листе голову станка, луч сверху вниз и брусок плашмя. Луч упирался в брусок и шёл назад по себе же, прямо в линзу. Рисовать это было нечего, все и так поняли, но Стас нарисовал, и Рустам смотрел на рисунок долго.

– Медь на Земле как резали?

– Не резали. Отказывались. – Стас пожал плечами. – Кто резал, у тех другой станок. Или лист кладут чуть под углом.

– Наклонить, – сказал Рустам.

Он взял у Стаса карандаш и пририсовал под брусок клин. Брусок на рисунке лёг косо, и луч, ударившись в него, ушёл в сторону, мимо сопла.

– Куда пойдёт?

– Вбок. Куда поставим.

– А там что?

Рустам подумал.

– Кирпич.

Кирпичей на заводе не было. Были бетонные блоки у стены, оставшиеся от прежнего хозяина цеха, был камень, и была глина. Белая, огнеупорная, которую Гера принёс из Копани в мешке, две горсти резаней без торга, для вагранки.

Славик, услышав про глину, напомнил, что глина под вагранку.

– Кирпич. Один.

– Один, – повторил Славик и записал.