Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Кирпич лепил Саныч. Лепил он его в бытовке на доске, из глины с водой и рубленой соломой, и лепил так, как, по его словам, лепили у них в деревне печки, только меньше: в две ладони, толщиной в палец. Гера смотрел и решил вслух, что Саныч нашёл себе работу по душе. Саныч ответил, что эта работа у него по душе с деревни, с той поры, когда Геры ещё и в проекте не было.

– Кирпич. – Гера заглянул Санычу через плечо. – А кубик с Кремлём? Тоже лепил?

– Кубик-хуюбик. – Саныч пригладил кирпич мокрой ладонью. – Сохнуть ему сутки. Обжигать у Ларни.

Ларни, когда ему сказали, кивнул и подвинул в горне уголь так, чтобы с края осталось место.

Вечером у щитка Славик сидел со своей тетрадью, Стас с файлами на коленях, а я рассказывал Рустаму, какой будет клин. Ларни стоял у горна, у своей черты. Горн так и стоял холодный, кирпич сох рядом, и делать Ларни было нечего, но к себе в конторку он не шёл.

– Завтра Рустам ставит первую. Утром. Послезавтра режем, если кирпич выдержит.

Славик записал.

– В подвале останется одна. – Он говорил это в тетрадь. – Я так и пишу: последняя.

– Можно сказать? – подал голос Ларни от горна.

– Говори.

– Почему решаешь ты?

Спросил он это тем же голосом, что тогда, за пивом, на четвёртой кружке. Тогда я ему ответил про аренду, а Гера сказал, что за этот месяц я не платил. Теперь Гера сидел на ящике у щитка, молчал и смотрел на меня.

Ответ у меня был готов раньше, чем Ларни договорил. Я сам удивился, что он готов.

– Потому что линзы покупал я.

Ларни подумал.

– Со скидкой, – сказал Гера.

Засмеялись все, Саныч, который как раз шёл от бытовки, громче всех, и Ларни тоже, хотя что такое скидка, он, по-моему, понял только по тому, как смеялись. Славик смеяться не стал. Он записал в тетрадь, мелко, сбоку, и я потом посмотрел: там стояло, что линзы покупал Тёма. Три. Со скидкой.

Кирпич не треснул.

Сох он сутки у горна, на листе жести, и Саныч подходил к нему раза четыре и трогал пальцем, как хлеб, и каждый раз говорил, что рано.

Обжигал его Ларни на другой день, когда кирпич подсох, на краю горна, переворачивал клещами, и к вечеру кирпич был светлый, звонкий, и если стукнуть по нему ногтем, отзывался. Вечером Рустам поставил его на стол станка, сбоку от того места, где лежал брусок, на подставку из уголка, и долго выставлял: клал брусок на клин, на брусок клал Санычево зеркальце для бритья, светил в него фонариком сверху и смотрел, куда ложится зайчик. Двигал кирпич, пока зайчик не лёг ему в середину.

Клин он выточил из того же дерева, что и для холодной в конторке, только круче. Брусок лёг на него наискось, острым концом чуть вверх.

Линзу из подвала он принёс ещё утром, сам. Ключ ему отдал Славик, из кармана, и пошёл с ним до лестницы, и стоял внизу, пока Рустам не поднялся.

Коробка была целая, в заводской плёнке. Рустам снял плёнку, открыл, вынул линзу и долго держал её на просвет, не дыша на неё. Протёр гнездо. Протёр оправу. Вставил. Защитное стекло поставил новое, из коробки, и Славик из-за брезента отметил, что стёкол теперь четыре.

Потом Рустам взял свой маркер и написал на крышке новой коробки в углу число со счётчика, мелко, и рядом день по Санычеву календарю. Написал и показал Славику. Славик сверил со своей тетрадью и кивнул.

Потом Рустам взял скотч.

Наклеил кусок поперёк сопла, снизу, и попросил Стаса дать один импульс, самый слабый. Стас дал. На скотче осталась точка, прожжённая, чёрная, и стояла она ближе к краю, мимо середины. Рустам подкрутил что-то в голове ключом, наклеил новый кусок. Импульс. Точка сдвинулась. Ещё раз. Ещё. Кусков скотча на столе набралась горка, и на каждом была точка, и каждая стояла ближе к середине, чем прошлая.

– Чего он делает? – Гера говорил шёпотом.

– Луч в середину сопла сводит. – Стас не отрывался от скотча. – Если криво, луч об сопло трётся. Новую линзу всегда так ставят.

Гера кивнул и тоже стал смотреть на скотч.

На девятом куске точка встала посередине. Рустам посмотрел на неё долго, отклеил кусок, сложил пополам и положил в карман.

В тот же день, к полудню, пришёл Торке.

Первым из чужих за всю распутицу. Пришёл пешком, с юга, через холмы, по колено в грязи, и вёл на верёвке овцу, такую же грязную. Борода у него была рыжая, без зимнего инея, и в ней висели репьи. У ворот он остановился, посмотрел на мостки, на навес над ямой, на опору, где лежал Гоша, и только потом на нас.

Стас вышел к нему от станка, вытирая руки, и стал переводить.

– Говорит, низом не пройти. По холму сухо, по холму и шёл. – Стас послушал ещё. – Спрашивает, опять каждую неделю или как.

– Каждую.

Торке кивнул и сказал что-то длинное, глядя на опору.

– Спрашивает, где летал. Говорит, полтора месяца камень на столбе тёмный стоял, у него на хуторе овцы паслись спокойно, и жена спрашивала, не сдох ли.

– Скажи, по делам летал, – сказал Гера. – Отвечаю. По служебным.

Стас перевёл. Торке посмотрел на Геру, потом на Гошу, хмыкнул в рыжую бороду и сунул верёвку Гере.

Гоша поднял голову, когда Гера повёл овцу к опоре. Смотрел долго. Потом спустился, медленно, со столба на землю, взял овцу и ушёл с ней за опору, и больше мы его до вечера не видели.

Торке уходить не торопился. Саныч вынес ему кружку и хлеб, и Торке ел у ворот, стоя, и смотрел, как Гера и Ларни катят по двору