Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Говорит, рано, – перевёл Стас. – Вода ещё злая. Через неделю, говорит, будет смирная.

– Скажи ему, нам злая и нужна, – сказал Саныч. – Смирная колесо не крутит.

Торке выслушал, подумал и сказал, что это верно, и что у него на хуторе мельницы нет, а то бы он тоже поставил колесо, и что, если нам надо будет, он приведёт двух сыновей, вода спадёт, лоток почистить. Славик, услышав про сыновей, спросил, сколько они берут. Торке назвал. Славик записал.

Ушёл Торке после обеда, той же дорогой, через холм.

Колесо поставили обратно на лоток в тот же день, пока Рустам сводил луч.

Вода в Гремучей за эти дни спала, и в лотке теперь шла тёмная, без мусора. Гера снял колесо с вала в сарае, где оно простояло зиму, и они вдвоём с Ларни докатили его до лотка, а Саныч шёл сзади и говорил, куда. Подшипники Саныч смазал ещё в сарае. Сначала Рустам с Герой сменили заслонку выше по лотку: доску на ней с осени повело, и вода шла мимо по краю. Новую доску Рустам выстрогал под паз, Гера вбил, и щель ушла. Колесо ставили втроём, на брус, на клинья, и, когда открыли заслонку, колесо сначала постояло, потом качнулось, и пошло, и закрутилось, и стало скрипеть.

Саныч положил ладонь на станину, где сидел подшипник. Подержал. Отнял.

– Левый. Левый ещё помажь.

Гера помазал левый. Скрип ушёл.

Резать начали на третий день, с утра, когда кирпич остыл, а Славик выспался.

Брусок лежал на клине. Кирпич стоял сбоку, на своей подставке. Голова висела над бруском ниже, чем Стас ставил её для стали: фокус уходил под поверхность, внутрь, к нижнему слою.

Сначала Стас дал точку. Рядом с прошлой, на краю, у толстого конца.

Щелчка не было. Станок не пискнул. Стас отпустил кнопку и посмотрел на кирпич. На кирпиче, на светлом его боку, стояло тёмное пятнышко с маковое зерно, свежее, и от него шёл тонкий дымок.

– Туда. – Рустам кивнул на кирпич.

– Туда.

Мы стояли и смотрели на пятнышко на кирпиче, как на что-то хорошее.

Стас снял брусок с клина, отнёс к светильнику на ребре, который Славик принёс из конторки, и повернул под светом. На краю, у толстого конца, внутри, под поверхностью, стояла точка. Светлая, крошечная, в глубине. Сверху металл был целый, тёмный, как был.

– Часть назад, часть внутрь. – Стас смотрел на точку под светом. – Ему она не зеркало целиком. Тогда назад шло в линзу. Теперь в кирпич.

Он повернул брусок ещё на волос. Рядом с новой точкой, чуть в стороне, внутри стояла вторая, бледнее. От прошлого раза, от той, после которой встал станок.

Дальше он молчал. Положил брусок обратно на клин, выставил по угольнику, сел к экрану и открыл файл нижнего слоя.

Резал он весь день.

Нижний слой шёл дольше всех: он был самый длинный, и голова над ним ходила медленно, и после каждого прохода Стас останавливал станок, снимал брусок, нёс его к светильнику и смотрел. Линия внутри появлялась светлой нитью, на волос, и шла, куда шла на листе. Стас сверял её с листом и клал брусок назад, на клин.

Ставил он его по угольнику, и на второй раз Рустам, который смотрел, как он ставит, сказал:

– Упор.

– Чего?

– По угольнику на волос промахнёшься. Тут волос – мимо узла.

Он ушёл к токарке и через полчаса вернулся с уголком, в котором выпилил паз по форме толстого конца, и прикрутил уголок к клину. Брусок теперь ложился в паз толстым концом и боком к полке уголка, и ложился только так. Стас снял его, отнёс к свету, вернул. Брусок встал туда же, сам, без угольника.

Дальше Стас так и делал: проход, к свету, назад в паз. Рустам каждый раз смотрел на кирпич. Пятно на кирпиче росло, темнело, и к обеду стало с ноготь.

Ели у станка. Саныч принёс миски сам, и никто не ушёл.

Второй слой. Третий.

На третьем Стас сидел у экрана дольше, чем на других, и смотрел на файл, на то место, где стоял узел из пяти знаков, и пятый в нём был нарисован с Ларниного листа. Потом нажал.

Ларни в это время был у горна. Горн у него горел, он бил болванки, и между ударами поворачивал голову к брезенту. Я видел, как он остановился с поднятым молотом и стоял так, пока Стас не поднял голову от экрана. Тогда он опустил молот и ударил.

Узел шёл минуту, может, меньше. Знаки в нём были мелкие, на волос, и голова над ними почти не двигалась, только вздрагивала. Стас смотрел на экран и не моргал.

Четвёртый, верхний, шёл быстро.

К вечеру Стас снял брусок с клина последний раз и положил его на ветошь под светильник. Повёл по нему светом, медленно, по точкам, как водил блин в конторке. Слои проступали один за другим, все четыре, светлые, тонкие, под тёмной кожей металла, и сверху на ней не было ни царапины. Узел на третьем слое стоял целый. Все пять знаков.

Стас взял телефон и снял его, раз двадцать, с разных точек.

Потом сел на ящик и долго сидел, глядя на брусок, и мы стояли и тоже смотрели, и никто не говорил, пока Славик не закрыл часы и не сказал, сколько ушло. Сказал он это для тетради.

Ларни, когда горн у него погас, встал у самого края своего места, там, где кончался горн и начинался наш цех, и смотрел на брусок издали.

– Пробовать будешь? – спросил он Стаса.

– Утром. – Стас не обернулся. – Остынет пусть.

Брусок оставили на ветоши под светильником, накрыли тряпкой от пыли, и разошлись. Стас уходил последним, и я видел, как в дверях он обернулся.

Урока в тот вечер не было. Ларни