Читать книгу - "Под любым другим именем - Спайдер Робинсон"

панику. Они быстро обучались тому, как эффективно нас убивать. Мускусные облепляли собой лицо человека, вынуждая того дышать через них, и таким образом истощали его дыхательную систему. Единственный способ борьбы – это оружие, стреляющее взрывающимися снарядами с выделением большого количества тепла, приводящее к взрыву Мускусных. Но и это не оптимальное оружие. Если вы не успеете сжечь Мускусного до того, как он доберётся до вас, то останется выбор – угробить лёгкие или лишиться лица. И всё больше и больше безлицых людей бродит сейчас по миру, вызывая ужас и жалость, и местные жители поддерживают их, прекрасно понимая, что такое может случиться завтра и с ними.

В последующем всем нам технарям, здесь в Плане Чистого Листа поставившим задачу восстановить минимально необходимые технологии, придётся, и это естественно, подолгу носить затычки в носу, выполняя все запланированные работы.

Следовательно, мы живём в постоянно страхе, понимая, что в любой момент можем уловить признаки террора и смерти от чуждого нам мира, почувствовать даже сквозь затычки характерный запах, давший Мускусным их имя, и в конце с облегчением выдохнуть в предсмертных конвульсиях.

Один бог знает, как Мускусные общаются между собой – правда, если они общаются. Хотя, возможно, у них есть что-то типа группового, коллективного разума. А какую ещё форму может выбрать эволюция для газовых облачков, вращающихся над землёй в порывах холодных мистралей? Возможно, когда-нибудь мы придумаем способ захватить одного из них в плен и изучить. Но уже хорошо то, что мы знаем, что их можно убить. Хороший Мускусный – это мёртвый Мускусный.

Когда-нибудь нам вновь удастся взобраться на ту ступеньку технологического развития, что позволит вести борьбу с Мускусными на их территории, а пока мы начинаем создавать стойких защитников против них.

Придёт время, мы разыщем Венделла Моргана Карлсона и предъявим ему счёт, пока же мы довольны хотя бы тем, что не позволяем ему показываться где-нибудь за пределами Нью-Йорка, и ему приходиться в нём прятаться от результатов своей деятельности.

Глава 3

Выдержки из дневника Ишама Стоуна

…моё восприятие тех восемнадцати лет, что в конечном итоге пересекли мою дорогу с тем, кто предал моего отца, выражается не так педантично, как в исторических воспоминаниях, оставленных моим отцом. Я сократил это выражение до четырёх слов:

Будь ты проклят, Карлсон.

Солнце уже заметно склонилось к западу. Скорость передвижения падала, времени оставалось мало. Бродвей, по мере моего продвижения, производил на меня всё более угнетающее впечатление. Видели вы когда-нибудь полный автобус скелетов, и среди них обитали голуби? Моя рука адски болела, мышца на бедре растянулась, и я стал слегка прихрамывать. Рюкзак с каждым шагом словно становился тяжелее. У одного из патронов из фланца начала подтекать начинка. В общем, я не мог сказать, что чувствовал себя отлично.

Но я продолжал свой путь на север и добрался до перекрёстка Коламбус-Сёркл, а там по какой-то блажи взял и свернул в Центральный Парк. Это был анклав жизни в этой бетонной стране смерти, и я не мог миновать его, хотя мой разум и предупредил меня, что здесь можно столкнуться с доберманом, который не ел собачьих консервов из универсама вот уже двадцать лет.

Исход для этого места оказался хорошим событием – здесь явно происходил расцвет растительности, потому что не было роя людей, постоянно её вытаптывающего. Вязы и дубы вымахали до небес, точно так же, как берёзы и клёны возле Плана Чистого Листа, а высоченная трава была самым зелёным из того, что я видел в Нью-Йорке. Но… тут и там встречались места, где трава высохла, и валялись засохшие кусты и молодая поросль деревьев. Так что первое впечатление было обманчивым – похоже, не совсем этот клочок земли, окружённый огромным бетонным склепом, являлся процветающей экосистемой. А, может, и наш План Чистого Листа ей не являлся.

Я снова впал в депрессию.

Я положил гранату, что до сих пор держал в руке, в карман и сел на парковую лавку, убеждая себя, что отдых жизненно необходим моей ноге. Спустя какое-то время отдельные статичные элементы задвигались, и место оказалось оживлённым. Появились коты и худющие голодные собаки разных пород. Последние, очевидно, были не преклонного возраста, так как не представляли, что такое человек. Их безмятежность в отношении меня обнадёживала, ведь я был, можно сказать, мирный убийца – жутко общительный.

Осмотревшись, я с удивлением отметил, что у тех немногочисленных человеческих скелетов, что здесь можно было увидеть, почти у всех прямо на костях лежало оружие – и зачем нужно было в ночь Исхода приходить в парк с оружием? И тут я услышал что-то напоминающее кашель. Секунда замешательства, а потом я понял.

Леопард. Я распознал его, вспомнив картинку в отцовской книге. Я знал, что это за зверь и на что он способен. Но моя адреналиновая система устала от постоянного хватания за ружьё. Я сидел максимально неподвижно и сконцентрировался на запахе дружелюбия. Моё ручное оружие разработано для высоких температур и не обладает останавливающей силой, гранаты не являются эффективными против движущейся цели, и я к тому же прислонился спиной к своему ружью. Но сидел так я не из-за того, что устал двигаться. Я понял за этот день, что бросаться на других не является оптимальным действием на страх.

А также я внимательно рассмотрел этого леопарда и заметил, что он невероятно старый с впалым животом, множеством шрамов и производит, скорее, благородное впечатление, нежели грозное. Если бы дикие животные могли свободно гулять по Центральному Парку, папа предупредил бы меня об этом – он хорошо знал мой маршрут. Да, это кошачье выглядело слишком старым, чтобы быть хищником ещё до Исхода. Я был уверен, что он узнал во мне человека. Думаю, что он сбежал из зоопарка в тот момент, когда всем было не до этого, или его воспитывали какие-нибудь богатые хозяева. Я знал, что в Старые Времена такое было в порядке вещей. Леопард был куда опаснее, нежели орёл – мой папа на протяжении четырёх лет держал орла, и тот никогда не нёс особых угроз здоровью. Папа говорил, что орёл являлся символом чего-то великого, что уже умерло,