Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

теперь стоял на листе целым, полночи. Сначала по клеточке, крупно, с Ларниного листа. Потом мельче, в размер. Потом ещё мельче. Ларни сидел рядом, пока не уснул сидя, привалившись к стене, и Гера, уходя, снял с гвоздя его фартук и укрыл ему колени.

Утром Стас положил передо мной четыре листа.

Лист на слой. Первый, второй и четвёртый с тёплой, залатанные по холодной: там, где царапина и вмятина, линии были дотянуты, и в местах, где он брал с холодной, на полях стояла мелкая пометка. Третий с тёплой, залатанный по чертежу. В том месте, где на тёплой шла царапина, а на пластине трещина, стоял узел, целый, и в нём пять знаков. Четыре Стас перенёс с других узлов. Пятый был нарисован с Ларниного листа.

– Всё. – Стас говорил тихо.

– Всё?

– Всё, что можно взять с бумаги. – Он потёр ладонь, ту, обожжённую, о колено. – Дальше бумага кончается. Слоёв я вижу четыре. Пятый, если он есть, покажет железо.

Я смотрел на листы долго. Многое на них я понимал: пунктир, крестики, кружки, буквы позиций, которые Стас теперь вписывал аккуратно, отдельно от знаков. Многого не понимал.

– Пятый, – сказал я. – Ты его видел хоть раз? На железе?

– Нет.

– И Ларни не видел.

– Ларни видел на доске. В детстве. – Стас помолчал. – Узел целым не видел никто. Ни я, ни он, ни его дед. Он есть, потому что так написано на кромке. И Ларни помнит один знак. Узнаем, когда прожжём.

Славик у щитка, когда я пришёл, сидел над тетрадью, открытой на той же странице. Я встал у него за плечом, и он не стал закрывать.

Под строкой с семьюстами тридцатью семью часами и знаком вопроса стояло то, что я сказал у щитка про линзу. Ниже, вчерашнее: узел в изломе, буква без точки. Под этим свежее, сегодняшнее: листы готовы, четыре. И ещё мельче: пятый знак не видел никто.

– Это зачем?

– Чтобы потом не спорить, кто что знал. – Славик поднял на меня глаза. – Ты потом будешь говорить, что знал. Я тебя знаю.

Рустам стоял у лазера, за брезентом, и я пошёл к нему.

Он открыл крышку над столом и смотрел на линзу снизу, задрав голову, с фонариком, как смотрел каждое утро. Потом закрыл. Обернулся.

– Артём Сергеевич.

– Режем.

– Когда?

– Стас переведёт в файл. Сегодня к ночи. Завтра с утра.

Рустам кивнул, посмотрел на чиллер, потом на меня.

– Воду сменю. С вечера.

Гоша на опоре лежал на солнце, растянувшись по камню, и смотрел на реку. Вода в Гремучей спала за ночь на две ладони, на быках моста осталась мокрая полоса. Где-то за мостом, на дворфьей стороне, кто-то стучал топором.

Я пошёл в конторку. Стас сидел перед ящиком с заготовками и не открывал его.

Ящик стоял на полу, под столом, тёмный, лёгкий, с десятью гнёздами.

– Какую?

Стас открыл крышку. В одном гнезде лежала тёплая, поверх неё холодная, в остальных девяти тёмные бруски, тусклые, без единой черты. Стас смотрел на них долго, хотя бруски были одинаковые.

– Крайнюю. С краю брать удобнее.

Он вынул крайнюю и положил на ветошь.

Брусок был лёгкий и тёмный. Свет в нём не отражался.

Глава 20

Файлы Стас сделал к ночи, как обещал, и до утра их не трогал никто, кроме него самого.

Утром он показал их мне на экране станка. Четыре слоя, каждый отдельным файлом, и у каждого в углу цифра, на какой глубине его резать. Глубину он мерил ещё в конторке: клал брусок на блин, ловил телефоном слой, а потом прикидывал по снимку, на какую долю толщины слой ушёл вниз. Толщину бруска Рустам снял штангелем, три раза, в трёх местах.

– Как ты его туда засунешь? – Рустам смотрел на цифры. – В глубину.

Сомнения в голосе у него не было. Ему надо было знать, что будет делать его станок.

– Как в кубике.

Рустам посмотрел на него.

– В стеклянном. Сувенир. Кремль внутри, или собор, или дельфин. Их на любом вокзале продавали. – Стас развёл руками, показывая кубик с ладонь. – Стекло снаружи целое, а внутри рисунок. Точками. Это лазером делают. Луч сводят внутрь, в точку, и там стекло лопается, а сверху ему ничего, потому что сверху луч ещё широкий.

– Это другой лазер.

– Другой. Я знаю. – Стас кивнул на брусок. – Но слои у неё внутри, и я их вижу. Значит, свет туда проходит. Значит, и луч пройдёт. Опустим голову ниже, чем для стали, и фокус уйдёт под поверхность, внутрь. Начнём с нижнего слоя, чтобы верхние потом лучу не мешали. В кубиках тоже снизу режут.

– Откуда знаешь?

– Видел. На выставке. Там станок под стеклом стоял, и в нём кубик делался, и я час стоял смотрел, пока не выгнали.

Гера от пресса вставил, что видел такой кубик в ларьке на вокзале, с медведем, и что медведь там кривой.

Рустам подумал ещё.

– Зачернить, может? Сажей. Чтоб брал.

– Тогда он сверху и сгорит. Мне надо внутрь.

Рустам кивнул и пошёл ставить брусок.

Ставил он его на стол станка долго, на две прокладки из жести, плашмя, острым концом от себя. Выставил по краю угольником. Потом опустил голову к самой поверхности, посмотрел сбоку, поднял, опустил снова. Стас сидел у экрана и переводил то, что я ему диктовал из тетради: высота, скорость, мощность.

Горн Ларни в то утро разжигать не стал. Сказал, что болванок на день у него и так хватит, а грохот у станка сегодня ни к чему. Гера