Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

там, где кончалось поле с контуром, и были такие мелкие, что я, наклонившись, разобрал только одно: это буквы. Царапины рядами не ходят. В правом нижнем углу ряды упирались в рамку. Рамка была маленькая, с полпальца, и в ней стояли две строки покрупнее.

Стас убрал палец и долго смотрел в этот угол.

– Тём. – Голос у него сел. – У нас в папке на листе что внизу справа?

– Штамп.

– А над штампом?

– Спецификация.

– Ага. – Он повёл ногтем вдоль рядов, по кромке, от угла вверх. – Я эти буквы с той ночи вижу. Ещё в мастерской видел. И думал: подписи. Мастер расписался, и всё. – Он положил пластину на светильник, кромкой к себе. – А это не подпись.

Вторую пластину, с отбитым углом, он взял следом и повернул той же стороной. Ряды по краю там тоже шли, и шли до самого скола. Правого нижнего угла у пластины не было.

– Угол где? – спросил я.

– Там. – Стас ответил сразу, он об этом, видно, уже думал. – Я всё собрал, что сверху лежало. Все куски. Угла сверху не было. Значит, под плитой, во льду. С остальными.

Буквы мы разобрать не могли.

Из азбуки Стас помнил треть, я меньше, и помнили мы её такую, какой Ларни писал её углём на листе. На пластине буквы были другие. Похожие, той же породы, с теми же хвостами, только тоньше, уже, с завитками в неожиданных местах. Стас нашёл одну, которую узнал наверняка, и вторую, которую узнал, кажется. Третью он принял за ту, что писали позавчера, и сам сказал, что ошибся.

– До вечера.

Ларни у горна до вечера.

До вечера Стас снимал кромки. Положил пластину на стол, светильник на ребро, как для слоёв, и прошёл телефоном вдоль всех краёв обеих пластин, ряд за рядом, с увеличением, пока каждая буква не вставала на экран отдельно, с зернью по дну. Я писал номера снимков. После обеда он отдельно снял рамку в углу, раз десять, с разных точек.

Миска к обеду так и стояла полная. Саныч зашёл, посмотрел на неё, на Стаса, на телефон, ничего не сказал и унёс её греть.

Вечером в бытовке Ларни не было.

Стол к печке сдвинули, лампу опустили, Славик разложил листы, и все сели, и никто не пришёл. Ларни сидел в конторке. Мы со Стасом позвали его туда сразу, как он снял фартук, и он пошёл молча, вытирая руки, и даже не спросил зачем.

Стас положил перед ним телефон с рамкой на экране.

Ларни взял телефон двумя руками, осторожно, за края, будто горячий. Посмотрел. Поднёс к глазам, отвёл, поднёс снова. Буквы на экране были в палец величиной.

– Больше можно?

Стас показал, как. Ларни развёл двумя пальцами, неуверенно, и буквы прыгнули так, что он чуть не уронил телефон. Стас поймал. Ларни развёл ещё раз, медленнее.

– Писало, – прочёл он.

Он прочёл и вторую строку, ниже, и на ней задержался дольше.

– Это число. Старое. Дед так писал на досках, где счёт. – Он подумал, шевеля губами. – Триста шесть.

– Писало триста шесть, – повторил Стас.

– Писало. Триста шесть. Две строки.

Стас откинулся к стене и молчал. Я тоже молчал. Что вещь эта писало, мы знали с той ночи, когда Ларни прочёл надпись над дверью, а что на чертеже окажется её имя, надеялись с утра. И всё равно было странно увидеть на тёмном железе из мёртвого города слово, которое Гера считал лучше своего.

Гера стоял в дверях. Он пришёл звать Ларни на урок, увидел, что тут что-то другое, и остался.

– Триста шесть, – сказал он. – Это ж сколько их было.

– Это номер чертежа, – сказал Стас. – Не штуки. У нас на любом листе номер.

– А у них?

Стас не ответил. Гера постоял, подумал и сказал, что если штуки, то триста пять они сдали. Как положено. При выходе. А мы одно вынесли, и то битое, и нас никто не ищет, потому что сдавать уже некому.

Ларни посмотрел на него и отвернулся к лампе, но я успел увидеть, что он улыбается.

Пластину с отбитым углом Ларни читать не стал. Взял, повернул к лампе, провёл ногтем по краю до скола, где ряды обрывались, и вернул Стасу.

– Тут было. Отбито.

– А что это за вещь, ты не знаешь?

– Не знаю. – Ларни положил ладонь на холодную, на ту, что лежала поверх ящика. – Похожая. Не та.

Больше про холодную в тот вечер никто ничего не сказал.

Потом Стас показал ему кромку. Ряды, снимок за снимком. Ларни прочёл начало первого ряда и остановился. Прочёл ещё раз. Поднял голову.

– Это знаки.

– Какие?

– Словами. Знак и слово, что он значит. Как у деда на досках. – Он вернулся к экрану. – Только на досках по одному. А тут рядом.

– Сколько там?

Ларни полистал, как показал Стас, по краю, один снимок, второй, десятый. Листал долго.

– Много. По одной строке читать долго. Я эти буквы знаю. Но я их читаю медленно. – Он отдал телефон. – Неделя.

– Неделю мы ждать будем.

– Будете.

Сказал он это без всякого выражения, и я так и не понял, шутка это была или нет.

Когда я вернулся в бытовку, там горела лампа, листы лежали по местам, и за столом, сдвинутым к печке, сидел Саныч. Один. Его лист, вынутый из ватника, лежал на столе, расправленный ладонью, и рядом другой, чистый, и на чистом Саныч выводил углём своё имя. Буквы у него выходили большие, по одной на весь лист в ширину.

Он поднял на