Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Это твоё всегда через месяц.

– Моё через месяц. А это через два. – Саныч помолчал и добавил, глядя в кружку: – Но пиво.

Славик снял очки, подышал на них и надел обратно.

Ларни выпил свою кружку медленно, до дна, и, ставя её, сказал, что у деда в Вагге пиво хуже. Никто не знал, правда это или нет. Славик записал.

Под конец Саныч поднялся с топчана, подошёл к столу и долго стоял у Стаса за плечом, глядя на его лист.

– А моё как пишется? – спросил он.

Ларни подумал, взял чистый лист и написал крупно: Саныч. Буква за буквой, медленно, и каждую назвал вслух.

Саныч взял лист, посмотрел на него на вытянутой руке, долго, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман ватника.

– Завтра приду. Посмотреть.

Гера весь тот вечер сидел с молотком на коленях.

Ручку он сделал ещё днём, из того ясеневого бруска, который выбирал в первую ночь дома. Выбрать он его выбрал быстро, а отпилить не мог долго: прикладывал к ладони, к молотку, ходил с ним по цеху, клал на верстак и снова брал. В конце концов Рустам взял у него брусок из рук, спросил, какой длины, и Гера показал рукой, широко, не думая, и Рустам отпилил по этой руке.

Вышла ручка длиннее дворфьей почти вдвое. Гера сам её обстругал, ножом, долго, сам посадил в боёк на клин, сухой, и к вечеру ручка уже сидела, как родная.

Старую, короткую, дворфью, он не выбросил. Завернул в ту же кожу и положил в свой мешок, к ботинку с проволокой.

Стас спросил зачем.

– Это её. Она мне её отдала. Ручку я свою сделал. А её пусть лежит.

Утром он пошёл к горну раньше Ларни, раздул угли, взял болванку и ударил. Звук вышел другой, глуше и плотнее нашего ручника, и боёк садился в болванку без отскока. Гера ударил ещё и долго слушал.

Ларни пришёл, остановился у горна и смотрел на ручку.

– Длинная.

– Под мою руку. Она сказала, свою.

Ларни кивнул и встал к своему месту, и они били до обеда вдвоём, головки и болванки, в два стука, и стук у них к полудню сошёлся.

Лёд к тому времени прошёл весь.

Гремучая шла чёрная, высокая, быстрая, и несла мусор: ветки, сено, чьи-то доски, раз проплыла целая жердь от изгороди. Шума от реки стало меньше, а слышно её было дальше, по всей долине. Гоша на опоре лежал, вытянув шею вдоль камня, и смотрел вниз, на воду.

В конторке Стас сидел над расколотой пластиной с ночи. Я пришёл, когда рассвело, и он меня не заметил.

Перед ним на светильнике лежал лист третьего слоя с тёплой, а поверх него две половины пластины, обломок к обломку. Царапину с писала Стас нанёс на лист ещё вчера, маркером Рустама, от края до края, косо, через всё. Третий слой под ней был оборван, и его надо было восстановить по чертежу, сколько его ни было.

Стас водил ногтем по пластине вдоль третьего слоя, от острия к середине. Вёл медленно. Остановился. Повёл обратно.

– Тём. – Головы он не поднял. – Глянь.

Я наклонился.

Трещина, по которой пластина раскололась надвое, шла наискось, через всё поле, как царапина на тёплой. Шла она по-своему: у пластины свой размер и своё поле. Но третий слой она пересекала.

По обе стороны от трещины линии на пластине были видны. Между половинками, по самому излому, металл выкрошился, и там не было ничего.

Стас убрал ноготь.

Трещина шла там же, где царапина.

Глава 19

К завтраку Стас не пришёл, и Саныч понёс ему миску в конторку сам.

Вернулся он без миски, сел на своё место и ватник снимать не стал.

– Сидит. Ногтем по железу водит. Миску ему под нос поставил, он и не глянул. – Саныч взял ложку. – Пусть стынет. Он и холодную съест.

Гера спросил, что у него там. Я объяснил, как сумел. У тёплой вещи один слой перебит царапиной. На чертеже тот же слой перебит трещиной, и в том же месте. Больше этот слой взять негде.

– Совпало. – Гера отложил ложку.

– Совпало.

– Так не бывает.

Рустам оторвался от миски.

– Бывает. Где тонко.

Дальше он не объяснял, и никто не переспросил. Гера подумал, хмыкнул и стал есть быстрее, потому что у пресса его ждали болванки, а у горна Ларни, и опаздывать к Ларни Гера с некоторых пор не любил.

Я взял свою кружку и пошёл в конторку.

Река за воротами шумела, и сквозь её шум было слышно, как с крыши конторки капает в бочку под водостоком. Дверь стояла открытой. Стас сидел, как я его оставил на рассвете, только миска стояла теперь рядом с ним, полная, и ложка в ней торчала стоймя.

– Ешь.

– Ага.

Я сел на ящик напротив. На светильнике лежала расколотая пластина, обе половины сдвинуты вплотную, под ними лист с третьим слоем, и через лист шла черта маркером, косо, через всё поле.

– Я его дотяну. – Стас смотрел в лист. – Линию. Она с той стороны выходит, с этой входит, я её по ширине дотяну, не вопрос. А узел не дотяну. В узле знаки. Сколько, не знаю. Какие, не знаю. Без них это просто палка в железе.

Он отодвинул пластину и взялся за ложку. Подержал и положил обратно.

Потом снова взял пластину за край, чтобы переложить, и замер.

Держал он её за нижний угол, большим пальцем сверху. Под пальцем по краю шли мелкие буквы. Шли они рядами, вдоль всей кромки,