Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Скажи: шесть марок за волоку. И первую партию прута на ней вы тянете для Хорна. Под нашу мерку. Без доплаты Хорну.

Эгиль, выслушав, крякнул. Громко, коротко, так, что ящеры в загоне повернули головы. Младшие братья переглянулись. Один сказал что-то, и Эгиль, не оборачиваясь, отмахнулся от него рукой.

– Говорит: дорого. Говорит: своя волока – месяц. Своя – даром.

– Скажи: своя волока – месяц, в который они не тянут прут. И своя садится через год, и опять месяц. А моя не сядет. За два года он на своих потеряет больше, чем шесть марок. И связки ему возвращать не будут.

Тамми переводил долго. Эгиль слушал и смотрел на свою новую волоку. На волну по краю отверстия, которую он, конечно, знал лучше меня.

Потом сказал.

– Говорит: пять. И две. Сразу. Весной.

– Скажи: шесть. И две. И я привезу их сам, до осени, с первым обозом.

Эгиль смотрел на меня долго, а Тамми стоял между нами и не дышал. Потом Эгиль сказал одно слово.

– Да, – перевёл Тамми и выдохнул так, будто это он торговался.

Потом Эгиль спросил, как мы сделаем отверстие круглым. Спросил без подвоха, мастер мастера, и Тамми перевёл так же, медленно.

Объяснять вызвался Стас. Он сел у горна на корточки, взял уголёк правой, левая в тряпице, и стал рисовать на каменной плите пола: вал, патрон, заготовку, резец, сверло. Правой у него выходило криво, как у первоклассника, и он ругался сквозь зубы. Я сел рядом, забрал у него уголёк и рисовал дальше сам, а Стас говорил, что рисовать. Станок. Заготовка крутится. Резец стоит. Отверстие сверлом, потом развёрткой, потом полировка, потом в печь, в масло. Тамми переводил то, что мог, и показывал руками то, чего не мог: что крутится, что стоит.

Эгиль долго смотрел на рисунок, потом сказал одно слово.

– Крутится. Говорит: она крутится. Нож стоит.

Эгиль помотал головой и заговорил, длинно, не отрывая глаз от рисунка.

– Говорит, – Тамми запнулся, – они – всё наоборот. Нож крутится. Железо стоит. Сто лет.

– А у нас наоборот, – сказал Стас.

Эгиль посмотрел на него и вдруг засмеялся, громко, басом, на всю волочильню, и хлопнул Стаса по здоровому плечу так, что тот качнулся.

Эгиль подошёл, протянул руку. Я пожал её. Рука у него была твёрдая, горячая от горна и вся в мозолях. Потом сказал ещё что-то, длинное, уже Стасу.

– Говорит, – Тамми ухмыльнулся, – на рынке – лох. Здесь – нет.

Стас фыркнул в рукав. Я понял, что младший брат был утром на нижнем ярусе.

Сани мы оставили у братьев.

Это решили ещё вечером, вчетвером, с Тамми. Тамми нарисовал на доске дорогу: перевал, зимовье Ульва, развилку, мост внизу, у завода, и дальше нашу долину. Под каждым куском поставил пальцы: столько-то дней. Я сложил. Выходило десять, если не застрянем, и ни одного лишнего. Дорога от Копани вниз, к Ульву, по обозной стороне, через мост, по мокрому снегу и по камню, где снег уже сошёл. Санями там до ледохода не успеть. Налегке, пешком, с Зиной под вьюком, успеть можно.

Тамми сказал это ещё за перевалом и теперь повторил, гладя полоз:

– Сани – Копань. Летом – обоз. Сани – домой.

Братья согласились держать сани до лета, а с первым летним обозом отправить в Ржавый Дол. Эгиль за это не взял ничего. За глину взял, две горсти резаней, и я отсчитал без торга, и Стас на этот раз промолчал. Сказал, через Тамми, что за волоки возьмёт с меня сполна, за сани же брать стыдно.

Гера перед уходом долго стоял у саней, у полоза, у своих накладок из ольхи и трёх прожжённых дырок с болтами. Постучал костяшкой по болту. Потом по второму. Сыромятный ремень поверх накладок побелел, растрескался, но держал, как держал с того дня, когда Гера чинил полоз на льду, туда и обратно.

– Довёз. – Это он полозу. – Спасибо.

Глину брат вынес в мешке, плотно завязанном. Белую, жирную, с пылью, как мука. Мешок лёг Зине на вьюк, рядом с ящиком в брезенте, и Тамми перевязал вьюк сам, так, чтобы ящик был с одной стороны, глина с другой, а он, Тамми, мог вести Зину с той стороны, где глина.

Гера натянул валенки, высохшие за ночь у горна, твёрдые и тёплые. Ботинок с проволокой он завернул обратно в тряпицу и сунул в мешок. Обмотку отдал Тамми. Тамми её свернул и убрал к себе, бережно, будто вещь.

Старшая из жён братьев вынесла Стасу тот горшочек с зелёной вонючей мазью, завязанный тряпкой, и сунула ему в здоровую руку. Сказала что-то строго, показала на ладонь, на горшочек, на небо и на пальцах: утром, вечером. Стас поклонился ей в пояс, по-деревенски, будто родной бабушке на вокзале, и она махнула на него рукой и ушла в дом.

– Утро. Вечер. Мазать, – перевёл Тамми вдогонку. – Не мыть. Говорит, ты – худой. Есть больше.

У ворот, когда мы уже выходили, Эгиль окликнул Геру.

Он вынес что-то длинное, завёрнутое в кожу, и протянул. Гера взял, не понимая, и развернул.

Молоток. Ручник, кузнечный, с бойком, сточенным от работы до блеска, тёмным с боков, и с клеймом на щеке: три косые черты в круге. Это клеймо я видел: в тот раз оно стояло на оглоблях Хорновых саней у ворот братьев и на бирках Хорновых связок в волочильне. Хорн.

Ручка у молотка была короткая. Дворфья. В Гериной лапе она пропала вся, вместе с концом.

Эгиль заговорил, и Тамми переводил медленно, подбирая слова и не глядя на Геру:

– Ильда. Оставила. Тебе. Сказала… – Тамми запнулся. – Сказала: ручка – короткая. Сделай – свою.

Братья у ворот не смеялись. Младший, тот, что смеялся вчера за столом, стоял серьёзный и смотрел на Геру.

Эгиль добавил ещё, коротко.

–