Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Говорит, у Хорн молот так – нет. Не дарят. Только… – Он снова запнулся, поискал слово, не нашёл и показал руками: горн, молот, удар. – Кто к горну зовут. Тот.

Гера держал молоток и молчал, пока Стас не тронул его за локоть.

– Спасибо, – сказал Гера Эгилю. Вежливо, по-людски. Потом повернулся к Тамми. – Скажи ему: спасибо. И скажи… – он помолчал, – скажи, ручку я сделаю.

Эгиль выслушал и кивнул, будто другого ответа и не ждал.

Молоток Гера завернул обратно в кожу и сунул за пазуху. Нёс его так до самого перевала и ни разу не достал. Только на подъёме, когда мы остановились на сто вдохов, я видел, как он трогает его через куртку, ладонью.

Молоток был на месте.

Глава 17

Дорога домой у меня осталась кусками.

Помнил перевал за Копанью, где Зина под вьюком шла по камню, с которого снег уже сошёл, и подковы у неё высекали искры. Помнил зимовье Ульва: тот же каменный дом в склоне, та же куча угля под навесом, только снег вокруг почернел и осел. Ульв нас узнал, долго смотрел на Зину без саней, на Стасову тряпицу, на мои пустые руки и сказал своё слово про людское, не спрашивая. Я опустил в ящик у двери пять резаней, и он, как и в тот раз, их не считал.

Помнил развилку за зимовьем, где мы в тот раз сошли на лёд, а теперь пошли вниз по обозной дороге, по дворфьей стороне. Помнил Гремучую справа, внизу, под нами: лёд на ней потемнел, стал серо-зелёным, в промоинах, и вдоль берега шла открытая вода, чёрная, быстрая. Ночью было слышно, как трещит лёд, изредка, с долгими перерывами: долгий, глухой звук, как от ломающейся доски размером с поле, и потом тишина.

Тамми слушал этот звук и считал на пальцах.

– Два, – говорил он и показывал на реку. – Три. Потом – всё.

Шли от темна до полудня, по насту, как он велел, а после полудня стояли. На десятый день, к вечеру, с обозной дороги открылся мост.

Имперский, белый, гладкий, без единого шва, он стоял над Гремучей так же, как стоял двенадцать веков, и под ним шёл лёд. Шёл медленно, почти незаметно, если не смотреть на одну льдину. Я выбрал глазами одну, и она ползла.

– Успели, – сказал Гера. – Тём. Успели же.

За мостом, на нашей стороне, за поворотом реки, стоял завод.

Труба, сарай, ворота, дым из трубы серым столбом вверх. И опора над долиной, Гошина скала, тёмная: на ней не горело ничего.

Стас её тоже увидел, глянул на меня и промолчал.

У ворот стоял Саныч.

Стоял он, как я потом узнал, каждый вечер, уже неделю, с той поры, как по его счёту нам пора было вернуться. Выходил после ужина, стоял до темноты и шёл назад, к щитку, и в этот вечер стоял с кружкой. Увидел нас на мосту, поставил кружку на столб ворот и пошёл навстречу своим шагом, только быстрее обычного, а бежать Саныч не бегал никогда.

Встретились мы у мостков через лоток.

Саныч остановился в двух шагах и смотрел на нас долго, по одному: на меня, на Стаса, на Геру, на Тамми с Зиной, на Стасову руку в тряпице, на Герины валенки с красной ёлочкой и на вьюк.

– Сынки. Живые.

И обнял сначала Геру, потому что Гера стоял ближе, потом Стаса, осторожно, обходя руку, потом меня. От него пахло табаком, машинным маслом и чаем.

– Тамми, – сказал Саныч, отпустив меня, и протянул Тамми руку. – Спасибо, сынок.

Тамми руку пожал, обеими своими, и что-то сказал по-нашему, но так тихо, что я не расслышал.

Из ворот уже бежал Славик с тетрадью. Он добежал, остановился, открыл тетрадь, посмотрел в неё, потом на нас, и губы у него шевелились.

– Сорок шесть. Сорок шесть дней. Я на пятьдесят писал.

– Четыре в запасе.

– Четыре в запасе, – повторил Славик и записал. Потом поднял глаза, и лицо у него стало мокрым, и он отвернулся и долго протирал очки.

Рустам вышел последним, вытирая руки ветошью, подошёл, кивнул каждому и на Стасовой руке задержался взглядом.

– Чем?

Стас убрал руку за спину.

– Углём.

Рустам посмотрел на полосу, прямую, в палец, на ладони поперёк, и расспрашивать не стал, хотя по лицу было видно: не поверил.

Ларни у ворот не было. Он стоял в дверях кузни, в фартуке, с клещами в руке, и смотрел на нас через двор. Когда я поймал его взгляд, он кивнул и ушёл обратно к горну. Через минуту оттуда снова застучал молот.

Во дворе всё стояло на своих местах, и всё было чуть другим. Снег сошёл, и двор оказался грязным, бурым, в лужах, с дощатыми мостками от ворот к цеху и от цеха к бытовке, которых в зиму не было. Мостки, сказал Саныч, клал Рустам, когда развезло. У стены цеха, над ямой под насос, стоял навес из горбыля. Из-под заслонки лотка била весенняя вода, мутная, и шумела на весь двор. На крыльце конторки, на перевёрнутом ведре, лежал светильник. Наш, с пятью знаками, тот, что Славик держал в руке, когда мы уходили. Он горел.

Я остановился посреди мостков.

Славик догнал меня.

– Горит. Сорок шесть дней. С той ночи, как наполнили на плите. Я его каждый вечер на ведро кладу, при Саныче, и утром смотрю. Вчера первый раз тень пошла. По краю. – Он помолчал. – Я записал.

Ужинали у Саныча.

Говорили все сразу, перебивая, и я не помню и половины. Помню, что Саныч поставил на стол последнюю варку, ту, которую берёг с Нового года, и сказал, что теперь можно. Помню, что Гера рассказывал про