Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Вечером у огня Тамми показал на юг, туда, где за холмами, по нашему счёту, в дне пути, кончалась людская дорога и начиналась колея, и дальше, за перевалом, стояла Копань.

– Копань. Скоро.

Потом посмотрел на Геру, долго, с прищуром, и добавил:

– Гера. Копань. Ильда?

Гера покраснел. Даже при свете костра было видно, как он покраснел, до ушей.

– Нету её там. Она домой уехала. Давно. С меркой своей.

Тамми подумал и сказал слово, которое записал ещё на пятый день за Копанью, на привале, когда мы считали дни на Славиковом листе:

– Посмотрим.

Стас лёг на брезент и смеялся в рукав, пока Гера не кинул в него варежкой.

Лавка в Вагге стояла закрытой с обеда, и подмастерье вернулся с торга уже в сумерках, промокший, с корзиной битых светильников на подновку и с новостью, которую держал всю дорогу, не решаясь.

Дреск сидел за столом, у лампы, и выслушал его, не перебивая.

У копанского возчика, говорил подмастерье, на ремне висела мерка. Скоба железная, с кружком и чертой. Возчик ею при нём мерил прут, который продавал в железном ряду, и показывал всем, кто подходил, и хвалил. Купил, говорит, в Бочках, у Головни, по марке за штуку, а у кого Головня берёт, все знают. И в Бочках такие уже у многих.

Подмастерье положил на стол скобу. Выменял, сказал он, у того же возчика, за два гильдейских светильника из подновки. Виноват. Сказал и втянул голову в плечи: за гильдейский светильник, отданный на сторону, старшина в прежние годы выгонял из лавки в тот же день. Дреск на него даже не посмотрел.

Дреск взял скобу. Повертел в пальцах, тех, что с ожогом. Скоба была простая, без клейма, без гильдейской метки, тёплая от подмастерьевой пазухи, и кружок на ней был выбит чисто, а черта прорезана так, что ноготь проходил по ней, нигде не цепляясь.

Он встал, открыл ящик стола и достал оттуда свою мерку, гильдейскую, медную, тёмную от рук. Приложил одну к другой. Подвинул. Приложил снова, у лампы, к самому свету.

Сошлись до волоса.

Дреск долго держал их вместе, медную и железную, одну к другой, и смотрел. Потом положил обе на стол, рядом, и сел.

Подмастерье ждал у двери.

Дреск смотрел на две мерки и считал, как считал всю жизнь, без бумаги. Тридцать скоб у Головни, и Головня поставил стол меры, и к его столу идут. Копанские возчики носят такую на ремне и хвалят. Весной съезд в Бочках, и Бочки на съезде будут за эту скобу, все, от железного ряда до хлебного, потому что по ней сходится. И Копань будет за неё, потому что Копани всё равно, чья мерка, лишь бы прут брали.

За шторой, на полке, в холодной комнате без окна, лежал тёмный светильник, которому он не дал подновки. Дреск не посмотрел на штору.

– На съезд пойду сам.

Глава 16

Копань мы увидели с перевала назавтра, к полудню, и выглядела она иначе, чем в первый раз.

Тогда она висела в ущелье синим льдом и дымом, ярусами по обеим стенам, с замёрзшим водопадом посередине. Теперь водопад был живой. Не весь: синий ледяной язык ещё держался по краям, но посередине, в его толще, пробило русло, и вода шла из-под льда белой струёй, и шум от неё доходил до перевала. Дым из скалы шёл тот же. Мосты через ущелье стояли те же, на разной высоте, и по нижнему, крошечный отсюда, тянулся обоз на пуховых ящерах.

Тамми остановил Зину на гребне и долго смотрел вниз. Потом сказал по-нашему, тихо, себе, не нам:

– Копань.

И пошёл вниз первым, быстрее, чем шёл все эти дни.

Зина тоже пошла быстрее. Она узнала, наверно, запах дыма, или ящеров, или просто поняла, что внизу будет сарай и овёс. Сани по раскисшей колее шли тяжело, скользили боком, и мы держали их сзади на спусках втроём, Стас одной правой.

Братья встретили нас у ворот, все трое, в фартуках, будто ждали.

Ждать они не могли, но, видно, кто-то из мальчишек на нижнем ярусе узнал Зину или Тамми и сбегал раньше нас. Эгиль, седой, старший, стоял впереди, двое младших за ним. Он посмотрел на нас по очереди, на сани, на Зину с тремя заросшими полосами на крупе, на Стасову тряпицу, на Герины ноги, где был один ботинок и одна обмотка, и сказал что-то по-своему, коротко.

Мы ждали, кто переведёт: в тот раз переводила Ильда.

Тамми шагнул вперёд. Встал между нами и братьями, сбоку, лицом к обоим, и кадык у него под бородой дёрнулся.

– Говорит, – начал Тамми по-нашему, медленно, подбирая каждое слово, – вы – живые. Он – думал… – Тамми нахмурился, поискал. – Думал – нет. Теперь – да. Хорошо.

Эгиль, кажется, понял, что его перевели, и хмыкнул. Потом сказал ещё, длиннее.

– Говорит: заходить. Есть. Зина – сарай. Глина – есть. Брат – держал.

Закончив, Тамми посмотрел на меня, и что у него в глазах, я разобрал погодя: он ждал, правильно ли перевёл.

– Скажи ему спасибо. От нас. Скажи, что мы рады.

Тамми повернулся к Эгилю и сказал по-своему, длинно, гораздо длиннее, чем я сказал по-нашему. Эгиль слушал, кивал и один раз засмеялся.

– Ты чего ему там наговорил? – спросил Гера.

Тамми подумал.

– Спасибо. Рады. – Он показал на свои ноги, на Герины, на Зину, на Стасову руку. – Дорога. Всё.

Стас толкнул меня локтем.

– Толмач. Тём, у нас толмач завёлся.

Тамми этого слова не забыл. Он его сам когда-то принёс с торга, и теперь, услышав, покраснел так, что борода не помогла.

Ели у братьев, в той же комнате в скале,