Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Ты подумал. Не рукой. Подумал. И она провела.

– Да.

Ларни долго молчал. Потом сказал, медленно, по-людски, глядя на вещь:

– Дед всю жизнь режет рукой. Сто двадцать лет. – Он помолчал. – Мне её нельзя трогать?

– Можно. Только, смотри, не думай, когда возьмёшь.

Ларни протянул руку, остановил её над вещью, на палец не дотянув, подержал и убрал.

– Потом.

Тетрадь Стас открыл на странице, где была переписанная строка. Положил перед Ларни.

– Это над дверью было. Над входом. Я три буквы знаю, дальше нет. Прочитаешь?

Ларни наклонился над тетрадью. Читал он молча, губами, долго, с первого раза не всё, и я видел, как у него в одном месте поползли вверх брови.

– Буквы старые. Людские. Так теперь не пишут, но я читаю. Дед учил по старым доскам.

– Ну? – спросил Стас.

Ларни прочитал вслух, медленно, по слову:

– Мастерская Управления. Северная дорога. Писала сдавать при выходе.

Тихо стало в конторке.

– Писала. – Стас поднял голову. – Это что, писала?

Ларни посмотрел на вещь на середине стола, потом на Стаса.

– Это. Писало. Им пишут. Ты же сам сказал: подумал, и она провела.

Стас перевёл глаза с паяльника на Геру.

– Писало, – сказал Гера медленно, пробуя слово. – А я паяльник. – Он подумал. – Писало лучше.

– Сдавать при выходе. – Стас ткнул пальцем в строку. – Тём. При выходе сдавать.

– А мы не сдали, – сказал Гера.

Саныч засмеялся первым, тихо, в усы, потом Рустам, потом все, и даже Славик, и смеялись долго, до слёз, и Ларни смотрел на нас и не понимал, и улыбался тоже.

Когда отсмеялись, я посмотрел на Ларни.

– Научишь? – спросил я. – Читать. Всех. По вечерам, когда распутица и гостей нет.

Взгляд у Ларни перешёл с меня на тетрадь, а с тетради на Саныча, который буквы знал только наши.

– Всех? И его?

– И его.

– Я по-ихнему три слова знаю, сынок. Два из них ругательные. Буквы мне на что?

– Чтобы бумагу за тебя не читал чужой. Ларни. Платить буду, как бородам за вечерние часы. У нас платят. Мы не гильдия.

Ларни помолчал. Писарь без стола: стол у него остался в Вагге, у деда, и место за ним тоже. Потом кивнул.

– С завтрашнего вечера. Свечи ваши.

– Свечи наши.

Стас открыл тетрадь на плане, ткнул в подписи.

– А это? Тут то же слово, что первое.

– Мастерская, – прочитал Ларни. – Здесь. И здесь. А это, на ка, – кухня.

– Кухня, – повторил Гера. – Тём. Там чашки были. Я ж говорил, на кухню похоже.

Он этого не говорил, но спорить никто не стал.

Пуговицы я выложил перед Ларни из нагрудного кармана, все три.

– Это с куртки. Там, на кухне. Узор по краю. Посмотри.

Ларни взял лупу, поднёс к пуговице, к самому краю, долго смотрел, потом взял вторую и только тогда поднял голову.

– Узор – это буквы. Мелко. То же слово. Управление. На каждой.

– Это как? – спросил Славик.

– Это как у нас на проходной, – сказал Саныч. – Форма. Пуговицы с гербом завода. У меня на кителе такие были, на старом заводе.

Я молчал и смотрел на пуговицу у Ларни на ладони.

– Управление – это что? – спросил я. – Ларни. У вас есть такое слово?

Ларни подумал.

– Слово есть. Старое. Дед говорил. У людей, когда люди были, главный звался Управляющий. Над всеми людьми. Над всеми городами. Выше князя, выше короля. Управляющий. Дед говорил, так в старых досках написано.

Я ничего не сказал.

Сидел и смотрел на пуговицу, на мелкие буквы по краю, которые я без лупы так и не разглядел. А видел крючок над скамьёй в передней, ясно, до серой пыли на полу и мокрых следов от моих ботинок, и стёртую полосу в коридоре, и черты на торце верстака, где последний ряд остался неполным.

Сидел я долго, не знаю сколько. Кто-то налил чаю, кто-то сказал что-то, Славик что-то записывал. Стас тронул меня за плечо, и я кивнул ему и продолжал сидеть.

Потом встал, вышел из конторки во двор, к воротам.

Ночь была тёплая, первая тёплая ночь. С реки шёл гул, долгий, глухой, и потом треск, и снова гул. Лёд шёл.

На опоре над долиной горел камень.

Белым светом, как всю зиму. Я стоял и смотрел, не веря, и тогда увидел над камнем, на краю скалы, тёмную кучу с длинной шеей и хвостом, свешенным вниз.

Гоша лежал на опоре, голову на краю, и смотрел на завод.

Глава 18

Лёд шёл три дня, и все три дня было слышно, как он идёт.

Днём это был шорох, долгий, сплошной, на всю долину, с треском поверх, когда поле наползало на поле. Ночью шорох уходил, и оставался гул, низкий, будто под рекой кто-то катал бочки. С крыльца бытовки было видно, как серые льдины ползут к мосту и у быков встают дыбом, ломаются и уходят под пролёт по частям. Мост стоял.

Со всех крыш капало. Двор между мостками стал кашей, тракт за воротами лёг бурой полосой, и по этой полосе до Бочек не дошёл бы никто, кроме Гоши. Гостей мы не ждали. Последним ушёл Хёгни, вчера, вместе с Тамми, и сказал у ворот, что следующий раз будет по сухому.