Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Саныч кивнул.

– Значит, вернётся. Он ведь не провожает. Он встречает.

Перед сном Саныч усадил Стаса у лампы, размотал Таммину тряпицу, понюхал братнину зелёную мазь, сморщился и сказал, что вонять вонючее, а лечить, видать, лечит: полоса затянулась чисто, без гноя. Достал из своей аптечки, с Земли, бинт, последний, в бумаге, и перевязал по-своему, туго и аккуратно.

– Последний. – Стас смотрел на бинт.

– Для того и берёг, сынок.

После ужина Гера до ночи просидел в сарае с лампой, перебирая обрезки, которые Рустам держал на ручки. Выбрал ясеневый брусок, прямой, без сучка, долго крутил его в руке, прикладывал то к молотку, то к лапе, отпиливал мысленно и прикладывал снова. Так и не отпилил. Сказал, утром.

Ночью я не спал. Лежал в бытовке на матрасе, под одеялом, в тепле, первый раз за сорок шесть дней не на снегу и не плечом к плечу у костра, и не спал. Гера храпел. Стас во сне шевелил губами и прижимал к груди левую руку в бинте, а правой держал за пазухой свёрток с паяльником.

Я встал, оделся потихоньку, чтобы никого не разбудить, и пошёл в цех.

Лазер стоял в своей коробке из досок и брезента, как мы его оставили. Я откинул брезентовую дверь, зажёг лампу над столом и постоял. Экран был тёмный, чиллер молчал. На крышке коробки из-под линз, на полке, всё тот же маркер: четыреста шесть. В подвале, в шкафу, лежат две линзы, нетронутые, на то, что встанет.

Встало.

Я думал, что Стас прав, и что паяльник без лазера не починить, и что лазер без линзы не режет, и что как только мы откроем первую коробку из подвала, у нас останется одна. И что я это уже решил, ещё у костра, когда Стас стукнул лупой по паяльнику, только себе пока не признался.

Я погасил лампу, задёрнул брезент, постоял ещё у двери цеха, слушая, как в дальней батарее булькает вода, и пошёл спать, и уснул сразу, едва лёг, без снов, до самого света.

Хёгни пришёл наутро, к полудню, за Тамми.

Пришёл пешком, через мост, по льду уже не пошёл: лёд под мостом стоял в промоинах. Постоял у ворот, огляделся и, только увидев Зину у сарая и Тамми рядом с ней, вошёл.

Мы расплатились. Славик посчитал дни, умножил на уговорённое, по четырнадцать гвоздей в день, как бородам, вынес из склада мешок гвоздей и отсчитал при Хёгни, и Хёгни смотрел, как он считает, и не пересчитывал. Потом я добавил от себя пять марок. Хёгни перевёл глаза с марок на меня.

– Это зачем?

– Толмачу. Он в Копани нам торговал. И переводил. Без него мы бы там языком немели.

Хёгни посмотрел на Тамми. Тамми стоял красный, не хуже Геры при имени Ильды, и смотрел в землю.

– Толмачу, – повторил Хёгни. Подумал. Потом сказал, обращаясь ко мне, но глядя на Тамми: – Он у вас по-людски учится. Только криво.

– Криво, – согласился я. – Но учится.

Хёгни хмыкнул, взял марки и отдал Тамми, а тот спрятал их за пазуху, к своей доске.

Я повернулся к Хёгни.

– Весной. Когда дороги просохнут и ты отпустишь его от лопаты. Мне нужен толмач. Свой. На заводе. Подумай.

Хёгни подумал. Долго, по-дворфьи, глядя на Тамми, на Зину, на завод, на мост.

– Лопату он не любит. – Хёгни наконец посмотрел на меня. – Я знаю. Весной поговорим.

Тамми поднял голову. Посмотрел на Хёгни, на меня, и сказал по-нашему, громко, на весь двор:

– Тамми – толмач.

Потом подумал и добавил:

– Потом.

Уходил он с Хёгни через мост, пешком, с доской под мышкой. Брезентовую Герину обмотку он нёс свёрнутой поверх доски, и когда Гера сказал, что можно её выбросить, Тамми посмотрел на него так, что Гера больше про обмотку не заговаривал. У середины моста Тамми обернулся и поднял руку, и Гера поднял свою, и Стас, а Саныч помахал кружкой.

Вечером мы собрались в конторке, все шестеро и Ларни.

Ларни я позвал сам. Сказал при всех, что дальше будет то, о чём за воротами не говорят никому, и что если он не хочет это знать, то может уйти, и никто ему слова не скажет. Ларни посмотрел на меня, на остальных, снял фартук, повесил на гвоздь у двери и сел.

Рассказывал я, по порядку, ничего не пропуская: город, дом без окон, дверь под ладонью и свет, который загорается сам, куртку на крючке и пять чашек, стёртый ногами пол, мастерскую с ящиком и пластинами, вещь подо льдом и библиотеку за плитой, которую мы оставили. Говорил долго. Никто не перебивал.

Потом Стас выложил на стол всё, что привезли.

Ящик с заготовками Рустам открыл сам. Взял брусок, взвесил на ладони, поднёс к лампе, посмотрел вскользь, достал из кармана надфиль, который всегда носил, и провёл по ребру. Надфиль скользнул. Рустам провёл ещё раз, сильнее.

– Металл какой-то не такой, – сказал Рустам.

Стас засмеялся, первый раз за вечер, громко.

– Я ж говорил. Я так и сказал. Слово в слово.

Пластины Ларни смотрел долго, через Стасову лупу, обе, кусок за куском, и сказал только, что знаков там много, что это одни знаки, без руки резчика, и что половины он не знает. Отложил. Холодную вещь, сплющенную, подержал в ладони, подождал, нахмурился и вернул мне.

Паяльник Стас развернул из рукавицы последним. Положил на середину стола. Все посмотрели на него, и никто не протянул руки.

– Тёплый. Двенадцать веков подо льдом, и тёплый. Я им круг нарисовал. Подумал, и он нарисовал. Второй раз руку сжёг. Уголь тут ни при чём, Рустам. Это он.

Рустам кивнул: он и не сомневался.

Ларни смотрел на