Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Гера полез в мешок и достал со дна ботинок, замотанный в тряпицу. Свой, земной, разбитый, с подошвой на проволоке, который он вёз от самой Копани и выбросить не дал. Ботинок был один. Гера надел его на правую ногу, подтянул проволоку плоскогубцами, а левую Тамми обмотал ему куском брезента поверх сухой портянки, с сеном внутри, и перетянул сыромятным ремешком накрест, до колена.

Гера встал, потопал одной ногой, потом другой, и посмотрел на меня.

– Говорил же, пригодится.

И пошёл так за дровами: справа Земля, слева дворфья обмотка.

Причальную башню мы увидели на шестой день, с утра, белой иглой над равниной, и шли к ней полдня.

Внизу у камня я остановился, как и в тот раз. Задрал голову. Сосулька в рост человека, которая висела в тот раз с края площадки, лежала теперь внизу, у подножия, разбитая на куски, и куски торчали из снега. С площадки капало.

В тот раз я думал про эту площадку, про то, что кто-то вставал на неё буднично, без всякого чуда, будто на ступеньку у проходной. Теперь я думал про скамью в передней и про жёлоб под ней. Те, кто сюда причаливал, тоже, наверно, стряхивали снег с ног, когда спускались. Только куда спускались, без лестницы, я так и не понял.

Гера задрал голову рядом со мной. Потом потрогал нос.

– Не идёт, – доложил он. – Кровь. В тот раз шла, а сейчас нет. Значит, мороз был.

– Значит, мороз, – согласился я.

Тамми к башне не подошёл. Он остановился с Зиной шагах в пятидесяти, как и в тот раз, и ждал. Когда мы пошли дальше, он пропустил нас вперёд и пошёл последним, и только у следующего столба догнал.

Тяжеклювы вернулись в тот же день. Два, потом три, над скалами справа, кругами, почти не махая крыльями. Тамми, увидев их, остановился и долго смотрел. Потом посмотрел на нас.

– Кьяр – нет, – сказал он и показал назад, на север, где осталась башня с Гошей. – Скарр – да. Может.

Он вернул ночной порядок, прежний, зимний: огонь больше, Зину к огню под попону, всё блестящее в мешок, и мешок под брезент, и сидеть по двое. Котелок он убрал в мешок сам, первым, едва мы доели, и завязал двойным узлом. Гера спал в ту ночь, держа рогатину рядом, под рукой, на брезенте. Виверн не было. Тяжеклювы к утру ушли.

Вечером Стас сидел у огня с тетрадью и ничего не писал. Смотрел в огонь. Потом спросил, будто у огня:

– Мы теперь в Копани что будем говорить?

– Что были в развалинах. Что нашли железо. Ящик. Кровля в доме упала, под ней ящик. Стас обжёгся углём.

– А братья спросят, какой дом.

– Скажем, какой. Без окон. Кровля упала. Это правда.

– А как вошли?

Гера лежал на брезенте, в ботинке и обмотке, и, казалось, спал. Ответил он, не открывая глаз:

– Через крышу. Через крышу и вошли. По верёвке. Я узлы вязал. Отвечаю.

Стас посмотрел на Геру, на меня и засмеялся, коротко, в рукав.

– Правда. Через крышу и вошли.

Тамми у саней поднял голову на смех, посмотрел на нас и снова опустил. Крышу он, наверно, знал: это слово было у него на доске с осени. А дверь мы при нём за всю дорогу не назвали ни разу.

Речку с плотиной запрудника мы перешли на седьмой день.

В тот раз она была в два прыжка, незамёрзшая, с паром, и плотина торчала из воды по колено, сухая сверху, и мы прошли по ней, как по мосту. Теперь вода шла поверх плотины. Мутная, бурая, быстрая, она переливалась через камни сплошным валом и шумела так, что пришлось кричать. Выше плотины, в заводи, лёд ещё лежал, но потемнел, просел, и по краям его уже рвало.

Тамми долго стоял на берегу. Ходил вверх по течению, вниз, смотрел. Вернулся и показал на плотину.

– Здесь. Камни – есть. Вода – низко. – Он показал себе по колено. – Быстро. Держать.

Он размотал верёвку, обвязал себя за пояс, дал конец Гере и полез в воду первым. Шёл по плотине медленно, нащупывая ногой каждый камень под водой, и вода рвала его за ноги и била в колени, и он пригибался и шёл. На том берегу обмотал верёвку вокруг валуна и махнул.

Зину Гера перевёл сам, держа её под уздцы, по верёвке, и Зина шла, храпя, раздувая ноздри, и один раз оступилась, и Гера поймал её за повод, удержал, и она выбралась. Сани перевели пустыми, на верёвке, а мешки перенесли на себе, по одному, туда и обратно. Ящик Гера нёс последним, на плече, держась одной рукой за верёвку, и вода била его выше колен, и земной ботинок с брезентовой обмоткой скользили по камням, и я на берегу не дышал, пока он не вышел.

Стаса я перевёл за руку, за правую. Левую он держал над головой, чтобы не замочить тряпицу.

Посреди плотины, в водовороте у края, мелькнул бурый плоский хвост, ударил по воде и пропал. Запрудник. Его плотину заливало, и он что-то там у неё делал.

Тамми на берегу развязал верёвку, смотал её, а потом полез за пазуху, достал сухарь и бросил его в воду, к плотине, туда, где мелькнул хвост.

– Плата, – сказал он.

Гера выжимал штанины.

– Ты ж в тот раз платил.

Тамми посмотрел на него, на речку, на плотину под водой.

– Тогда – туда. Сейчас – назад. – Он развёл руками: что тут непонятного. – Два раза. Два – плата.

Гера подумал и кивнул. Потом полез за пазуху сам, нашёл там крошки от сухаря и тоже бросил в воду.

– От меня, – сказал он запруднику. – Спасибо. Отвечаю.