Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

за тем же каменным столом. Баранина с ячменём, острый сыр, тёмное пиво. Жёны братьев носили миски и смотрели на Стасову руку, и одна, постарше, принесла горшочек с чем-то зелёным и вонючим и намазала полосу поверх Тамминого жира. Стас терпел и благодарил по-нашему, и она не понимала, но кивала.

Тамми за столом рассказывал жёнам братьев про Гошу. Про башню в развалинах, про котелок в куче под ней, про то, как Гера сказал дракону спасибо. Рассказывал по-своему, длинно, руками, и в одном месте встал и показал, как Гера кланялся башне. Жёны смеялись. Гера, не понимая ни слова, понял всё и сидел красный.

Говорили через Тамми. Переводил он медленно, по слову, сбивался, переспрашивал, иногда показывал руками, когда слова кончались, и братья его не торопили. Младшие сначала посмеивались, потом перестали.

Спросили, где были.

– В развалинах. На севере, по людской дороге. Нашли железо. Немного. Дом, кровля упала, под ней ящик.

Тамми перевёл слово в слово, сколько мог. Я следил за ним и видел, что про крышу он перевёл, и про ящик, и что больше ничего не добавил.

Эгиль спросил, как вошли в людской дом.

– Через крышу, – сказал Гера раньше меня. – По верёвке.

Тамми перевёл и это. Эгиль посмотрел на Геру, на его плечи, хмыкнул и сказал, что людские дома крепкие, а крыша всё равно падает, и что глупо лазить туда, где падает. Тамми перевёл это с удовольствием:

– Говорит: дурак. Крыша – падать.

Гера согласился, что дурак.

Про Стасову руку спросили тоже.

Стас показал на огонь.

– Уголь.

Тамми перевёл одним словом, своим, дворфьим, которое я уже знал, – наль, и Эгиль кивнул и расспрашивать перестал. Обжечься об уголь в дороге может каждый.

Потом младший брат, тот, что ростом пониже, сказал что-то, глядя на Геру, и оба других засмеялись. Тамми засмеялся тоже и переводить не стал.

– Чего он? – спросил Гера.

Тамми перестал смеяться, но не совсем.

– Ильда.

Гера покраснел.

– Её нет. Я знаю. Она домой уехала.

Тамми перевёл. Эгиль ответил, и на этот раз Тамми переводил долго, по кускам, останавливаясь.

– Уехала. Давно. Прут – взяла. Прут – тянули. Хорошо. – Он показал на свои ладони, как на связку. – Она – был… – Тамми сбился, начал снова. – С ней – люди. Десять. Топоры. – Он поднял обе ладони, растопырил пальцы. – Внизу. Где спать, где лошади. Постоялый.

– Какие люди? – спросил я.

Тамми спросил Эгиля. Тот ответил коротко.

– Её. Хорн. Десять. Топоры. – Тамми подумал. – Сюда, в сарай, – она двоих. Торговать. Пугать – нет.

Гера сидел с кружкой в руке и не пил. Он, как и я, тогда, в первый раз, никакого десятка с топорами не видел. Видели мы её одну, с меркой в кармане фартука, у волочильни, у торга, у ворот. А у неё, выходит, стояли внизу, на постоялом дворе, десять Хорновых бород с топорами, и она к ним каждый вечер спускалась. Дочь князя одна не ездит.

– Ну да. – Гера повертел кружку. – Ну да. Она ж Хорн.

Он поставил кружку и долго больше ничего не говорил.

Ночью, когда братья ушли спать, а Тамми уснул прямо за столом, положив голову на руки, Гера вышел во двор, к сараю, где стояла Зина, и я вышел за ним. Внизу, в ущелье, шумел водопад, а над ним стояло небо, чистое, со звёздами, которые здесь не крутятся, если верить Стасу.

– Тём, – позвал Гера, не оборачиваясь. – Десять бород. С топорами.

– Слышал.

– Я её на пиво звал. Пять кружек, на спор. Как с Рустамом. – Он помолчал. – А у неё внизу десять бород стояли. Каждый вечер. И она мне ни слова.

– А зачем ей было говорить?

Гера подумал над этим долго, глядя на Зину. Зина жевала братнино сено и смотрела на него одним глазом.

– Незачем, – согласился он наконец. – Она ж торговаться приехала. Не пугать. – Он повторил это ещё раз, медленно, будто пробовал на вкус. – Торговаться, не пугать. Хорошо сказала. Отвечаю.

– Это Эгиль сказал. Через Тамми.

– Всё равно хорошо.

Мы постояли. Потом Гера сказал, глядя куда-то вверх, по ущелью, туда, где кончались ярусы и начиналась темнота:

– Она ж дочь князя, Тём. А я молотобоец. С одним ботинком.

– С валенками, – сказал я. – Которые она тебе выбирала.

Гера хмыкнул, подумал и пошёл в дом спать, а у порога обернулся.

– Валенки, – сказал он. – Да. Это да.

Наутро был торг.

Купить надо было много. Еды на дорогу до дома, дней на десять с запасом: ячменя, вяленого, сухарей, соли. Овса Зине. И сена, хорошего, сухого, потому что Зина за Копанью неделю ела траву из-под снега и овёс по горсти, и бока у неё запали. Тамми про сено сказал первым, ещё вечером, и смотрел на меня, пока я не кивнул.

На нижнем ярусе, где в тот раз Гере покупали валенки, торговали так же: громко, кулаками, с руганью. Тамми пошёл со мной, Стас тоже, а Гера остался у братьев перебирать сбрую.

Ярус был тот же, только весенний: под ногами вместо снега каша, у прилавков лужи, и в лужах отражались вывески. Народу было больше, чем в тот раз, и голоса громче. Лавки, что зимой стояли закрытыми, открылись, и в них блестела проволока, мотками, всех толщин, от волоса до пальца.

Посреди торга нас оттеснили к стене. По ярусу шли четверо, не торопясь, и перед ними расступались. Дворфы, только одетые богаче всех, кого я тут видел: в шубах до пят, с меховой оторочкой, на шапках цепи, на пальцах кольца, у одного на груди висела бляха с ладонь,