Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

трое, у первого столба. Стены стояли белые, над ними лес, и с края стены, там, где она поворачивала к круглой башне, капало. Гоша лежал на башне, раскинув одно крыло по солнцу.

– Ну, – сказал Гера. – Бывай.

И пошли.

Ночью, в свою очередь у огня, я достал из нагрудного кармана пуговицы. Три, тёмные, тяжёлые, с дыркой посередине и мелким узором по краю, который я так и не разглядел. Покатал их на ладони. Куртка висела на крючке двенадцать веков, а рассыпалась от двух моих пальцев, и от неё остались три пуговицы и петля на крючке. Я думал, что Ларни, наверно, скажет, что это за узор. А может, не скажет. Может, это просто узор, какой ставят на пуговицы, чтобы было красиво, и ничего больше.

Я убрал их обратно и застегнул карман.

Весна догнала нас на второй день.

С утра наст держал. Ночью подмораживало, снег схватывался коркой, и по корке сани шли легко, будто по доске, а мы шли рядом и почти не проваливались. К полудню солнце эту корку съедало. Снег становился сырым, тяжёлым, сначала проваливалась Зина, по бабки, потом по колено, потом проваливались мы, и сани садились брюхом и вставали.

На второй день Тамми остановил нас в полдень, на открытом месте, посреди дороги, где останавливаться было незачем: ни ночлега, ни воды.

– Стоять. – Он показал на солнце. Потом на снег, сырой, серый под ногами. – Снег – плохо. Ночь – хорошо. – Он изобразил руками корку: ладонь плашмя, твёрдо. – Ночь – идти. День – спать.

– Ночью идти? – Гера посмотрел на меня. – По темноте?

Тамми мотнул головой и показал на восток, где небо по утрам светлеет, потом на запад, на закат, и провёл рукой полукругом, от рассвета до полудня.

– С ночи, – перевёл Стас. – С рассвета, пока подмёрзло. До полудня. Потом стоим.

Тамми кивнул. Это был новый его порядок, весенний, и мы приняли его так же, как принимали все прежние: сто вдохов, лошадь первой, блестящее в мешок. Вставали теперь затемно, ещё до света, в синем холоде, когда снег звенел под ногами, и шли, пока корка держала. К полудню вставали лагерем, сушились, спали, ели. Вечером опять ложились рано.

Ночи стали короче. Это я заметил на третий день: стоишь у огня в свою очередь, ждёшь, когда посветлеет восток, а он светлеет раньше, чем ждёшь. Славиков лист у меня за пазухой отсчитывал дни, и черты на нём шли уже в третий ряд.

На третий вечер я пересчитал еду. Брали на сорок дней на четверых, а прошло уже тридцать, и впереди было больше, чем десять. Ячменя оставалось на неделю, если не жадничать, вяленого на четыре дня, сухарей горсть на брата. Чай кончился ещё у развалин. До Копани, по Тамминому счёту, было дней пять, там можно купить, деньги у меня были. Дальше от Копани до дома дней десять, а то и больше, по мокрому.

Хуже было с овсом. Овса в мешке, который брали на путь за Копанью, осталось на две ладони у дна, и Зина, тянувшая сани по сырому снегу, ела за двоих. Тамми это видел раньше меня. На второй день он начал отбавлять ей по горсти, а на полуденных стоянках уходил на южные склоны, где снег уже сошёл пятнами, и рвал там прошлогоднюю траву, серую, жёсткую, ломкую, и носил Зине охапками. Зина ела и её.

– Копань, – говорил Тамми, хлопая Зину по шее. – Овёс. Скоро. Терпеть.

Это слово он взял у Геры, когда тот у развалин сушил портянки и ругался.

Марево мы прошли на третий день, стороной, по своему створу.

Створ остался. Две ямки в снегу, где стояли рогатины, оплыли, но угадывались, и Стас нашёл их сразу и поставил нас так же, только теперь лицом к башне, далеко на юге, которую отсюда было видно белой иглой. Мы шли по склону над равниной, а справа, внизу, стоял город.

Он был тот же. Белые стены ярусами, тонкие башни, которые клонились и выпрямлялись, лес на крышах, и над всем этим воздух дрожал шапкой в полнеба. Только теперь, на солнце, при капели, дрожь была заметнее: снег на крышах таял, и вода с крыш падала вниз, только медленно, неправильно медленно. Капля срывалась с края, летела, и летела дольше, чем надо, и где-то на полпути пропадала.

– Тём. – Стас понизил голос. – Смотри. Вода.

– Вижу.

Гера смотрел тоже и молчал. Снежков не кидал.

Ниже по склону, у самого края марева, на мокром снегу шли следы. Мелкие, парные: две маленькие ямки и две длинные впереди, прыжок в сажень. Ушан. Следы шли с нашего склона вниз, к городу, прямо, не петляя, и уходили в марево. Обратных следов не было.

Тамми их тоже видел. Он остановил Зину, посмотрел на следы долго и сказал по-своему что-то короткое, тихо, себе под нос. Потом повёл Зину дальше, быстрее прежнего, и до конца склона не оглядывался.

Нору копача мы нашли к вечеру того же дня, по бороздам. Снег вокруг неё сошёл, и борозды, которые в тот раз были в снегу, теперь шли по голой земле, бурой, сырой, свежие, глубже прежнего. Из косой норы шёл пар, сильнее, чем зимой, и в глубине, под землёй, что-то ворочалось. Глухо, тяжело, будто там двигали шкаф.

Тамми послушал, наклонив голову, и попятился, как в тот раз, на корточках, и только потом встал.

– Копать – проснулся, – сказал он шёпотом. – Весна. Злой. Быстро.

Мы ушли быстро. Гера шёл последним, с рогатиной, и до самых столбов оглядывался на нору.

К вечеру город остался позади, и столбы нашлись: серые, в рост, с плоским верхом, через двести шагов, на юго-восток. Тамми подошёл к первому и похлопал по нему рукавицей. Как делал по дороге туда, до башни.

Лёжку мы обходили на четвёртый день, и она была уже другая.

Пятно тёмного снега, пар, кислый