Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

запах, куча пуховых спин в низине у тёплой земли: всё было на месте. Только куча шевелилась. Не вся, местами: то одна спина приподнимется, то другая, и в пару ворочались хвосты. Пахло сильнее, острее. Один ящер стоял на ногах, на краю пятна, мордой к нам, и пух у него на шее стоял дыбом.

Тамми зажал Зине ноздри и повёл её в обход, шире прежнего, вверх по склону, по глубокому снегу, где Зина шла по грудь. Мы толкали сани сзади. Стас толкал одной правой.

Стоящий ящер смотрел на нас. Потом пошёл. Не к нам, вдоль, по краю пятна, медленно, в ту же сторону, что и мы, держась шагах в двухстах ниже по склону. Останавливался, когда останавливались мы. Шёл, когда шли.

Гера снял рогатину с саней и держал её низко, у бедра.

– Провожает.

Тамми обернулся, увидел рогатину и мотнул головой.

– Нет. Он – смотрит. Весна. – Тамми показал на ящера, потом на свою грудь и стукнул себя кулаком: раз, другой. – Злой. Весна – злой. Ты – тихо. Он – смотрит. Ты – махать… – Он не нашёл слова, показал руками удар, бросок, и закончил: – Плохо.

Гера опустил рогатину остриём в снег, но из рук не выпустил.

Ящер шёл за нами с версту. Потом остановился у края своей низины, где кончалось тепло, понюхал воздух, постоял и повернул назад, к куче.

Тамми выдохнул. Отпустил Зинины ноздри, вытер руку о бок и сказал по-нашему, глядя Гере в лицо:

– Ты – тихо. Хорошо.

– Учусь. Я теперь вообще тихий. Ильда не узнает.

Стас каждый вечер доставал паяльник.

Пробовать он больше не пробовал. Доставал из-за пазухи, разворачивал рукавицу, клал на колено и смотрел. Под лупой, при свете костра, долго, по часу. Тамми при этом отворачивался или уходил к Зине, и я видел, что он нарочно. Вещь он не трогал ни разу. Не спрашивал. Только однажды, когда Стас сидел над ней особенно долго, Тамми подошёл, постоял за спиной и спросил тихо, показывая на вещь подбородком:

– Людское – горячо?

Стас поднял голову. Посмотрел на свою левую, в тряпице, потом на Тамми.

– Горячо. Иногда.

Тамми кивнул, будто так и думал, и больше не спрашивал. Ни в тот вечер, ни потом.

Ладонь у Стаса заживала. Пузырь лопнул на третий день, Тамми снова намазал жиром, перевязал, и к пятому дню полоса стала тёмной, тугой и чесалась. Стас чесал её о колено через тряпицу и ругался. Писать левой он пока не мог, и записи в тетради стали моими: Стас диктовал, я писал. Что видел за день, какой знак где на вещи, что с чем сходится на двух вещах сразу. Почерк у меня был хуже Стасова, и он каждый раз, перечитывая, морщился.

– Ты как курица лапой, Тём.

– Сам пиши.

– Сам и буду. Через неделю.

Однажды, когда Тамми ушёл к Зине, Стас сказал, не поднимая головы от лупы:

– Тём. Её дома резать надо будет. Контур. На заготовке. Рукой я такой не положу, тут слоёв не сосчитать. Только лазером.

– Знаю.

– Лазер – это линза.

– Знаю.

Он поднял голову.

– Ты Славику говорил: две из подвала на то, что встанет. Помнишь? Не на корону. На то, что встанет. – Он постучал лупой по вещи у себя на колене. – Оно и встало, Тём. Это.

Я смотрел на вещь у него на колене, на светлые линии, на царапину поперёк, и думал, что он прав, и что ничего ещё не решено, и что решать это будем дома, у щитка, при Славике, при Рустаме, с линзами на столе.

– Дома, – сказал я. – Всё дома.

Стас кивнул и снова наклонился к лупе.

Вторая, холодная, так и ехала у меня за пазухой, во внутреннем. Я привык к ней, к её весу, к сплющенному концу, который упирался в ребро, когда я наклонялся. Холодной она оставалась всё время.

В ночь на пятый день пошёл дождь. Первый за всю зиму, мелкий, тёплый, и шёл до утра. Мы натянули брезент на две рогатины и сани, легли под ним вчетвером плечом к плечу, Зина стояла рядом, понурив голову, и с её гривы капало на брезент. Огонь под дождём чадил и шипел, Тамми весь вечер его кормил и не дал погаснуть. К утру снег стал серым и рыхлым до самой земли.

Валенки у Геры промокли на пятый день.

Снег к полудню стал совсем водой, по колено, и под ним кое-где уже стояли лужи, и Гера в одну из них ступил, по щиколотку, а потом ещё раз. Валенки потемнели до колена и отяжелели, и Гера шёл в них, как в вёдрах, с хлюпаньем, и молчал. Мы со Стасом шли в ботинках, промокших давно, и нам было всё равно. Гере было не всё равно.

На привале он сел у огня, долго смотрел на валенки и не снимал.

– Гер. Сними. Ноги отморозишь. Ночью ж прихватит.

– Нормально.

– Ничего не нормально. Сними и суши.

Гера не снял. Сидел, протянув ноги к огню, и от валенок шёл пар, а красная ёлочка по голенищу потемнела от воды и почти пропала.

Тамми глядел молча, потом подошёл, присел перед Герой на корточки и постучал пальцем по мокрому голенищу.

Он заговорил медленно, подбирая каждое слово:

– Гера. Валенки – дом.

Гера поднял на него глаза.

– Дом, – повторил Тамми и показал на огонь, на жердь у огня, на которой сушились наши портянки. – Дом – мокро. Дом – сушить. Потом – дом.

Гера молчал долго. Потом засмеялся, тихо, в бороду, которой у него не было, и стянул правый валенок. Потом левый. Тамми взял их у него, оба, бережно, за голенища, и повесил на жердь у огня, подошвами