Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

стреляли, травили, сажали и любыми другими способами убивали себя сами. Вероятнее всего, вполне могли ошибаться обе памяти. И дело было не в евреях и не в англичанах. Знания анатомии и физиологии совершенно чётко позволяли понять, что правда — не в ногах и не выше. И где-то рядом её искать, по заветам сериальных фэбээровцев, смысла тоже не было. И я решил остановиться на том, что правда у меня одна, своя, единственная, и заключается она в том, что составляет смысл жизни каждого мужчины. Ну, по моему личному персональному мнению. Работа, Родина, друзья и семья. Потому что если не ради них жить — то зачем тогда?

Работы было — лопатой не отгрести. Разветвлённая трамвайная сеть, которой наверняка не было в Куйбышеве в начале сорок второго года в моей исходной версии истории, превратилась в настоящую паутину, но пользу, пусть первоначально и в основном для «Окружного» со школой, отметили старшие товарищи, возглавив и усилив частную инициативу некоторых отдельных молодых военврачей. Игнатов намекал, что сам товарищ Каганович всецело изучил и горячо одобрил предложения товарища Никитина по организации движения и сообщения. Где-то вместо трамваев ходили дрезины, где-то — древние конки, вагоны на конной тяге, но это не только разгрузило железную дорогу, но и наладило такую нужную связь между новыми районами города. Заступавшие на смену рабочие военных заводов не были вынуждены, как раньше, ждать на морозе трамвая, а потом полчаса плестись по сугробам, потому что пути проходили далеко от проходных. А две новых теплоэлектростанции обещали сдать уже к весне.

Родина переживала страшные военные годы, самое их начало. Да, история и тут вильнула в сторону, немца раньше откинули от Москвы, сняли блокаду Ленинграда, но даже с учётом этих изменений бои шли страшные, неостановимые, кровопролитные. И что бы там ни говорил товарищ Левитан про деморализованные кучки преступников и негодяев, про вшивых, замерзавших и голодавших оккупантов, у них оставался Донбасс, Белоруссия, Прибалтика, Молдавия, Крым. Но весь Советский Союз работал и воевал для того, чтобы освободить, спасти их жителей, наших, советских людей. Здесь и сейчас, в сорок втором году — наших. Советских. Везде, в каждой из республик.

Друзья были рядом. Те, кого я узнал и полюбил за эти полгода своей неожиданной новой жизни, и те, кто появился совсем недавно, как, например, Александр Васильевич Крылов, начальник триста пятьдесят восьмого госпиталя, так напоминавший мне Николая Сергеевича Покровского. Когда выдавалась минутка, мы говорили с ним о многом, от «ситуации в стране и в мире» до бытовых мелочей. Он был старым холостяком, в отличие от Тамбовского коллеги, и жил работой в прямом смысле этого слова. У него в кабинете и кушетка стояла в соседней маленькой комнатке, и душевая. И здесь, в эти годы, таких было много, если не большинство. Не все искали, где бы сменять плохо лежавшее колхозное добро на спирт. Ну, или это просто мне так везло, что попадались чаще люди хорошие, увлечённые, цельные. Такие, как, например, баба Аза, соседка, с явно непростой судьбой, или Степанида Карповна, с судьбой как бы не сложнее. Как старики-разбойники Степаныч, Пантелеич, Алексеич и примкнувший к ним «классово чуждый», как они сами всегда шутили, Серафимыч. Старые люди, родившиеся и выросшие в другой стране, в империи, но готовые положить остатки жизней за новое государство, за Союз. Потому что понимали, что страна и земля остались теми же самыми, как и люди.

Семья… Семья у меня в этой, новой, жизни просто была, в отличие от предыдущей, и это было счастьем. Только сейчас я понял, что все те попытки договорится с самим собой, а скорее просто обмануть самого себя, насчёт того, что с моей работой и моим образом жизни, с частыми и долгими командировками, из которых были все шансы не вернуться в пустое логово, были просто глупостью и, наверное, в чём-то даже слабостью. И только здесь, задолго до рождения того «Дока» Николина, у меня впервые появился дом. То самое место, где тебя любят и ждут. И этот, в Куйбышеве, был уже третьим по счёту.

Тот шрам на животе Оксаны, под пупком, что я приметил ещё там, на левом берегу Днепра, после адовой переправы под пулемётным огнём, оказался от штыкового ранения. Финна, ткнувшего походя в заслонившую собой раненого красноармейца женщину в красным крестом на рукаве, застрелили через пару метров, далеко он не ушёл. Но вот прооперировать хорошо там, в снегах, исходившую кровью военфельдшера было негде, некому и нечем. Она явно долго готовилась к тому разговору, состоявшемуся после свадьбы, и я не торопил её. А потом просто обнял и прижал к себе, дав выплакаться. И пообещал, что когда эта подлая война закончится, мы обязательно усыновим двух мальчиков и девочку. Или двух девочек, посмотрим по ситуации и жилищным условиям. Тогда это спокойное предложение здорово озадачило стальную Оксану Палну, пусть и рыдавшую на моей груди в три ручья только что. И именно тогда она сказала впервые своё, ставшее очередной её фирменной поговоркой-присказкой: «ох, и мудрый ты, Ваня Николин, аки змей!».

Но определяющей всё равно была работа.

Эшелоны шли регулярно, как и бои на западе, и мы здесь, в Куйбышеве, со своим врагом бились так же самоотверженно, как и Рабоче-Крестьянская Красная Армия — там. Редких, но от этого только более ценных минут досуга, времени, которое можно было невозбранно потратить на семью и друзей, было очень мало. Ну так война ведь.

За то, чтобы этих минут было ещё меньше, отвечали, кажется, все, причём, с невозможным коммунистическим рвением. Деды ловили меня буквально на выходе из уборной, требуя дать замечания по тому или иному новому «изделию», хотя давно уже сами работали прекрасно и без моих советов и подсказок. Юрий Серафимович едва ли в ноги не бросался, но не в смысле «не вели казнить!», а проходя в партер, лишая возможности убежать, и делился успехами или неудачами на фармацевтической ниве. Взгляды Царёва и иногда даже Игнатова я, кажется, чувствовал почти всегда. Но, что удивительно, будто бы даже привык к этому ритму и этой нагрузке, невероятной и невозможной для майора медицинской службы Вооружённых сил Российской Федерации. И даже не думал об этом, справедливо рассудив, что тут и думать-то было не о чем — их же пока не существовало. Ни майора, ни Вооружённых сил, ни Федерации.

Но уверенность в стойкости и крепости молодого организма, в безграничных силах и в том, что всё будет хорошо, подвела.