Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

— Пятнадцать секунд, — голос Маруси сорвался, но она выровняла дыхание.

Разрез по четвёртому межреберью, от грудины до средней подмышечной линии, торактомия. Кожа и подкожная клетчатка разошлись, как и мышцы под ними. Рёбра, растянутые ранорасширителями, показали тёмное спавшееся лёгкое. А за ним, в глубине — напряжённую, синюшную, распираемую кровью сердечную сумку, перикард.

— Сорок пять секунд.

Перикардиотомия, разрез по натянутой передней поверхности сумки, осторожно, чтобы не задеть сердце под ней. Кровь хлынула тёмная, со сгустками. Сердце, освобождённое от давления, дёрнулось, но ритма не было. Фибрилляция, мелкие, беспорядочные подёргивания вместо нормального пульса. Главная мышца в организме судорожно пыталась продолжить работу, продолжить жизнь, но не могла. Сама не могла.

— Минута.

Я нашёл источник кровотечения почти сразу. Ветвь левой коронарной артерии, буквально в паре миллиметров от перикарда. Очередной маленький и кривой кусок фашистского железа пробил сосуд, застряв в эпикарде. Артерия прорвалась вглубь, проксимально, и кровь там шла в полость сердечной сумки, а не наружу, её не пускал герметичный перикард.

— Полторы минуты.

Я взял пулёвки, захватил осколок, потянул на себя. Кровь пошла из раны сильнее — артериальная, алая. Я пережал сосуд зажимом, начиная шов. Каждый узел фиксировал с привычной осторожностью, чтобы не прорезать стенку. Проверил — не кровит. Поджал чужое дрожавшее сердце в руке, ещё раз проверил — герметично.

— Две минуты пятнадцать!

Мышца миокарда сокращалась дрожавшей на морозе, умиравшей на лету птицей. Нужен разряд, без него дела не будет. Будет тело.

— «Сорок второй»!

— Две минуты тридцать.

Аппарат подкатил на тележке Рахим, хмурый и собранный, как всегда. Я взял электроды, обёрнутые марлей, уже смоченной в физрастворе. Приложил одну к передней стенке сердца, другую — к задней. Места в ране едва хватало. Сердце вздрогнуло снова, будто обжёгшись о мокрую марлю.

— Заряд!

Сафаров повернул ручку. Эта была уже обрезиненной, пальцы его не скользили по железу, как на первом нашем «блине». Конденсаторы набирали заряд, я слышал, как гудел трансформатор. Стрелка вольтметра поползла вправо. Триста вольт. Четыреста. Пятьсот.

— Убрать руки! Разряд!

Тело раненого дёрнулось. Сердце на секунду замерло — и снова фибрилляция. Хаотичные подёргивания.

— Ещё раз! До семисот поднять!

Я приложил кругляши электродов плотнее.

— Убрать руки! Разряд!

Без толку. Фибрилляция продолжалась.

— Три минуты! — голос Маруси злил, хоть я и понимал прекрасно, что злиться и бесполезно, и некогда.

— Ещё! До тысячи, быстрее!

Заряд. Гудение. Стрелка вправо.

— Разряд!

Тело снова дёрнулось. Сердце замерло.

И вдруг, после паузы, за которую, кажется, остановилось и моё собственное, сократилось. Одно самостоятельное сокращение. Второе. Третье. Ритм был частым, но ровным.

— Есть пульс! — крикнула Маруся, державшая снова пальцы на сонной раненого, подтверждая очевидное.

Я отвёл и осторожно вытянул из раны электроды. Сердце билось часто, уверенно, так, будто хотело наверстать упущенное. Миокард становился розовым, а не синюшным. Кровь, насыщенная кислородом, пошла по сосудам, возвращая жизнь.

— Три минуты сорок пять, — прошептала Климова.

— Спасибо, Марусь. Прекратить отсчёт, — выдохнул я, подставляя лоб Оксане. Она вытерла пот.

— Зашиваем, — сказал я. — Дренажи в перикард и в плевральную полость. И грелки не убирать, следить, чтоб не остывали. Некогда тут остывать.

— Не в мою смену, — буркнул неожиданно Рахим.

— Вот именно, мать-то, — кивнула Окся. — А то ишь ты, моду взяли, тоже мне. Работа только началась, а он уж сразу в могилу норовит. Ну уж дудки, браток, шалишь!

Она погрозила пальцем лежавшему без сознания красноармейцу, у которого начинала становиться меньше дыра в груди.

— У Николиных — не у Пронькиных, кто статистику портить надумает — того первого спасём и примерно накажем!

Улыбавшиеся под масками Ковалёва с Дороховой ушивали рану послойно, работая слаженно, чётко, быстро, но аккуратно. Времени больше не считали. Счёт теперь пошёл на часы и годы, а не на секунды.

Я смотрел на молодого парня, которому было от силы двадцать. Он лежал на столе, обложенный грелками, с трубками в груди, с капельницами в трёх венах. И его сердце билось. Как вся наша страна.

— Оксана Пална, напомни, пожалуйста, сказать Пантелеичу, чтоб выточил электроды другой формы. Этими блямбами еле подлез. Если лопатки будут узкими — удобнее гораздо, они и для детских операций подойдут, — попросил я.

— Есть, напомнить, товарищ военврач второго ранга! — она привычно выпрямилась, разведя плечи. И я привычно улыбнулся, радуясь, как гномик из того анекдота, что это всё моё. И что руки её продолжали подавать шовный, будто не заметив изменения положения тела. Не сестра, а клад. И весь мой.

— Иван, вы сказали: «для детских операций»… — раздалось от стены.

Мистер Саймон Тэйлор стоял там. В «Парацельсы» он был зачислен, как и условились с Игнатовым, и даже почти без блата, но преимущественно по терапевтическому направлению. Для школы военных хирургов его навыков было явно недостаточно, что-то базовое и экстренное он мог, но ставить англичанина к столам я пока не велел, зачислив в свою бригаду больше наблюдателем, чем ассистентом. Радовало то, что он и сам это прекрасно понимал, проводя основное время стоя у стены, так, чтобы не мешать доступу ни к шкафам, ни к инструментальным столам, молча и всегда вовремя подавая флаконы с растворами.

— Да, именно так, Саймон, — подтвердил я.

— Не будет ли вреда от электричества… детскому организму?

— Детские мышцы, как мышцы взрослого, сокращаются при передаче электрического импульса, — спокойно пояснил я. — При разумном напряжении, которое в любом случае будет испытываться не на людях, вреда не будет.

— Не на людях? — уточнил посольский врач.

— Да. «Куйбышев-42» на доклинических испытаниях апробировали на свиньях и баранах, в одном из шефских колхозов. Таблицы разрядов формировались, исходя из веса и возраста подопытных. А внутри что человек, что свинья, что медведь примерно одинаковы.

— Джизес Крайст… Свинья… — ахнул Тэйлор.

Я не стал отвечать, подумав вдруг некстати о том, какой фурор произвела первая в мире пересадка человеку свиного сердца в двадцать втором, кажется, году. Две тысячи двадцать втором. До этого, конечно, очень далеко, и сердце то было, если память ничего не путала, каким-то хитро генно-модифицированным, чтобы предотвратить иммунное отторжение. И всё равно умер тот бедолага через два месяца, испортив всю работу хирургам. А о причинах смерти в интернете долго ходили совершенно бесполезные дискуссии, в которых, как в интернете и было принято, версии разнились,