Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

кому это было жизненно необходимо, от вечного и непобедимого врага — от смерти. Каждый здесь знал, что безносая всё равно выиграет. Но и дурацкую поговорку «не в мою смену» теперь здесь тоже знал каждый.

Вдоль забора привычно выстраивались зеваки. Дня не проходило без того, чтобы не толпились с той стороны те, кому всегда было интересно, как люди в кровавых тряпках летали по воздуху, как подхватывали и утягивали их в распахнутые окна белые руки «ангелов». Зрелищ в Союзе не хватало, как и времени с лишними деньгами на то, чтобы ходить по синематографам или театрам, а вот остановиться и потратить полчаса, вертя головой, всплёскивая руками, крестясь и ахая, бабы, старики и пацанята могли себе позволить. Кого-то приход скоропомощного трамвая заставал на пути к базару, кто-то шёл со смены, кто-то только собирался на неё. Город Куйбышев жил своей суровой военной жизнью, оставаясь в тылу. Лозунг «Всё для фронта! Всё для Победы!» здесь не был просто лозунгом, почти всякий здесь, как и в остальных городах и сёлах, принимал его за единственное возможное жизненное кредо, пусть даже и не зная этого слова. Страна воевала, напрягая все силы. Но задержаться у забора, чтоб глянуть с замиранием сердца, не сронят ли кого-нибудь на этот раз летучие носилки, можно было себе позволить. Главное — ближе не подходить, а то откуда ни возьмись появятся хмурые дяденьки или парни в шинелях и возьмут под локоток, уводя прочь. Народ, что городской, что сельский, был вполне обучаем — вид тех растерянных двоих, первых «уведённых», всем дал понять сразу, что шуток шутить тут было некогда, не с кем и негде. Как и визгливые крики какой-то заполошной бабы, что не успела вовремя отойти с дороги, оторопев на пути носилок. Её на бегу сориентировала Катя Белова, отвесив оплеуху. Милая девочка, «дочка» и «сестричка» для раненых, которым улыбалась и говорила ласковые слова, делая уколы и перевязки, одним ударом сбила с ног торговку в тулупе и платке, которая была выше и толще её едва ли не вдвое. Крики которой оборвались, когда будто прямо из сугроба шагнули двое, подхватывая и унося её, как куль, в сторону, прочь от дороги, на которой нельзя было стоять, мешая. Дороги жизни, струны, нитки, что связывала железнодорожную станцию, приёмное отделение возле путей, трамвайную линию, школу и «Окружной».

Крылов вчера рассказал, что в обкоме, под руководством Панкратова, было принято решение о том, чтобы затребовать больше трамвайных вагонов и рельсов, превратить одну эту нитку в сеть, в полотно, соединявшее и накрывавшее ещё несколько эвакуационных госпиталей. Чтобы ожоговые шли в один, нейрологические — в другой, инфекционные — в третий. Я тогда только кивнул молча, радуясь тому, что и эта моя идея сопротивления не встретила. Мы с Зайцевым часа два готовили обоснование, считая секунды и копейки. Которые складывались в минуты и сотни рублей, уходившие на то, чтобы за каждым «инфекционным» перемывать дезрастворами трамвайные вагоны, носилки, операционные, чтобы освобождать коридоры от каталок и носилок на его пути. Здесь, в Куйбышеве, не было холеры и чумы, конечно, но сыпной и брюшной тифы, как и оспа, были совершенно ни к чему ни раненым, ни здоровым. Да, случаи были единичными, с ними оперативно и вполне успешно боролись, не допуская эпидемий, но в нашем обосновании мы этого, понятное дело, не указывали. Зато возможные последствия изложили нарочито ярко, даже немного сгустив краски. В том числе и поэтому, наверное, первая новая линия трамвая-«скорой помощи» в течение недели должна была протянуться к инфекционному госпиталю.

— «Горячий красный»! — долетело с улицы в распахнутые окна.

Странно, но ни один из студентов или преподавателей, стоя в который раз на сквозняке, не простывал. Наверное, мобилизованные до предела организмы врачей, что молодых, вроде меня, что пожилых, ровесников Началовского и Бозовского, теряли восприимчивость к вирусам и бактериям. Врачи просто не могли себе позволить болеть. Могли только умирать.

Вчера похоронили Николая Степановича Верещагина, врача из Свердловска, что привёз письмо от Вани Губермана. Он присел на минутку после операции — и больше не встал. Обширный инфаркт, увиденный на вскрытии, не оставлял сомнений в том, что мы бы его в любом случае не спасли. А вот о том, как он смог закончить операцию, не подав даже виду, хмурые «Парацельсы» перешёптывались, поглядывая на чекистов. И, наверное, сошлись во мнении, что Николины чудеса в школе начинали творить все, а не только ведущий практикующий хирург, серо-зелёный от усталости и недосыпа, молчаливый и хмурый всё время, когда не объяснял ту или иную тему, не комментировал собственные действия в той или иной ране.

— Ваня, принимай, остановка!!! — заорал с улицы Коля. Безо всякого жестяного усилителя.

— Наддай, мужики! — рявкнул я, и носилки едва ли не одним рывком влетели в окно, от которого я отступил в самый последний момент. Ловя взглядом лицо раненого. Синевшее, и не из-за мороза.

Куйбышев каждое утро густо и часто окутывался дымами из печных труб, уходивших столбами и нитками, прямыми и ровными, в светлевшее небо. Такого «дубака», лютого холода, не припоминали старожилы. Вчера вечером было минус тридцать девять, и сегодня потепления не обещали.

— Грелками обложить. Задраить окна. Капаем тёплый!

Команды привычно сделали чудо — сквозняк прекратился, в три вены нырнули иглы систем, с флаконов на которых ещё падали, срываясь и разлетаясь брызгами на крашеном полу, капли горячей воды. Емкости доставали из тазов и вёдер, стоявших на керогазах или тех, в которых торчали ручки кипятильников.

Оксана одним маховым движением распорола повязку, оставив на груди под ней еле заметную полоску разреза, на которой одна за другой выступали красные бусины капель крови. Не разреза даже, неглубокой царапины, скорее. Дрогнула рука стальной военврача третьего ранга. А чья бы не дрогнула?

— Маруся, отсчёт каждые пятнадцать секунд! — хрипло велел я, склоняясь над раной.

— Начинаю, — кивнула она. Голос Климовой тоже подрагивал.

Осколочное ранение в четвёртое межреберье слева, ближе к грудине. Кровь из раны сочилась, но не пульсировала, потому что пульсировать было нечему — сердце у него не билось. В глубине чужой груди я будто нутром чувствовал напряжение, словно что-то распирало там чужую грудную клетку, блокировало, парализовало давлением крови сердце. Тампонада. Жидкость в перикарде сдавила сердце раненого, не позволяя сокращаться, и «мотор затроил». Скальпель пальцы почувствовали сами, глазами я его не видел. В отличие от спешно, но грамотно обработанного операционного поля, которое мне только