Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

точно знал сам и от этого очень убедительно объяснил своим, что это не паранойя, а необходимость: врагом в Куйбышеве мог оказаться кто угодно и где угодно. Даже медбрат. Даже в бане.

Внутри здание было переделано, спешно, но практически капитально. Третий этаж занимали лаборатории Зайцева и мастерская протезного цеха с верстаками, станками, готовыми протезами на полках. На втором этаже располагались лекционные залы, учительская, кабинет директора и жилые комнаты. Первый этаж был отдан под операционные — пять просторных комнат с высокими окнами, переоборудованных из классов. Рядом с каждой — по «смотровой» с инструментальными столиками и шкафами. В правом крыле разместили десять палат для послеоперационной реабилитации, с койками, тумбочками, ширмами. И рентген-кабинет, которым донельзя гордился Крылов, «выбивший» аппарат через Наркомздрав. И не только.

Амфитеатр для показательных операций был устроен в бывшем школьном актовом зале. Скамьи поднимались полукругом, как в анатомичке, а внизу, в центре, стоял операционный стол. Сверху, всё было видно — и руки хирурга, и инструменты, и то, как ассистенты подают зажимы, и какие именно. Но помимо наглядности, как и в Тамбове, шла «прямая радиотрансляция» — я или другой оперирующий хирург озвучивали любое действие, любой инструмент. Если что-то забывалось, вступал в дело ассистент. Каждый этап, каждое действие проверялись дважды.

Открытие, как и полагалось, началось с приветственных речей. Второй секретарь обкома, товарищ Панкратов, поднялся на трибуну, откуда вещал минут сорок, наплевав на ветер и морозец, пусть и несильный. Его явно грели слова о руководящей роли партии, о том, что советская медицина — самая передовая в мире, о том, что товарищ Сталин лично следит за успехами школы и каждого врача, профессора или студента в ней. Слова были правильные, гладкие, как галька на волжском берегу, и такими же, по зимнему времени, холодными.

Потом говорил Крылов. Начальник госпиталя был кратно кратче:

— Товарищи! Родина собрала здесь цвет советской медицины. Каждый из вас многое прошёл и многое видел. Здесь, в этой школе, вы получите знания, которые помогут вам спасать больше жизней, значительно больше. Не подведите. Родина на вас рассчитывает, товарищи.

Александр Васильевич не сказал «партия», не поминал всуе имя товарища Сталина. Он сказал «Родина». Это было и честнее, и эффективнее. Одинаково «ответственных» и отсутствующих взглядов в толпе у крыльца не осталось вовсе, и аплодисменты вышли почти такими же громкими, как после речи Панкратова.

После речей курсанты расходились по аудиториям, кратко представляясь, как тогда, в Тамбове. Подумав об этом, я помимо собственной воли обежал взглядом крыши, окна и балконы ближних домов, но на сей раз ничего, вроде приоткрытых слуховых окон или форточек, не заметил. И снова вспомнил о том, что хорошего снайпера никогда не увидишь ни ты сам, ни тот, кто прикрывает тебя.

Слушая краткие, как говорили в моём времени, самопрезентации, я отмечал в памяти некоторых курсантов.

Николай Степанович Верещагин, военврач второго ранга из Свердловска, тяжёлый взгляд, руки, как у кузнеца. Хирург с двадцатилетним стажем, прошедший Финскую, приехал с Урала, где оперировал в госпитале для тяжелораненых, и привёз с собой тетради с записями — сотни наблюдений, сотни операций. Он не суетился и не задавал лишних вопросов. И был очень похож чем-то на Василия Ивановича Петрова, военврача второго ранга, что встретил нас в Шульговке.

Зоя Ковалёва, военврач из Воронежа. Светлые короткие волосы, синие смешливые глаза, пухлые губы и орден Красного Знамени на высокой груди. Такие ордена, вроде бы, давали за вынос с поля боя сорока раненых с личным оружием. Её ладони были маленькими, но пальцы — быстрыми, как у пианистки. Она смотрела на амфитеатр с таким восхищением, будто попала вместо школы в театр. Под Брянском она вышла к нашим из окружения, вытащив с подружкой-санинструктором четверых раненых. Подружку почти у самых наших окопов «снял» фашистский снайпер, а она одна лежала в снарядной воронке и удерживала жизни в тех четверых, пока по темноте не подползли наши разведчики. Удержать получилось только двоих…

Аркадий Штерн, старший военфельдшер из Одессы. Тонкие черты лица, очки в роговой оправе, и, добавь ему усики щёточкой — он здорово стал бы похож на Ваню Губермана, весточку от которого передал Верещагин. Аркадий чуть заметно заикался, от чего сходство становилось заметнее.

Полина Григорьевна Дорохова, военфельдшер из Ленинграда, которая выглядела значительно старше прочих. Она передала пакет, сказав негромко о том, что его вручил ей лично товарищ Семеновский, героический командир отряда «Второй шанс». Пожилая женщина смотрела на меня так, как на живых не смотрят, и я, как ни странно, почти понимал её. Второй шанс Ленинграду и всем, кто остался в нём под фашистской блокадой, выпал в том числе и потому, что один не в меру своенравный военврач под Вязьмой нарушил приказ.

Рахим Сафаров, хирург родом из Душанбе, который окончил Ташкентский мединститут и до войны работал в районной больнице. Немногословный, спокойный, он ярко, до боли напомнил мне другого Рахима, которого уже никогда не дождётся в Бугульме невеста. Потому что самого его убило при артобстреле госпиталя в Перегоновке, а её памятный подарок, тюбетейку, я утопил во Днепре, по чистой случайности не утонув на той чёртовой переправе вместе с ней.

Это были врачи, прошедшие через ад, как и любой из нас. И они пришли сюда, чтобы научиться большему, веря или не веря в байки и сказки, в Николины чудеса.

У каждого из них была своя история, но памяти будто мало было их собственных историй, и она переплетала-подтягивала другие, близкие и родные. Так на войне часто бывает…

Глава 22

И биться сердце перестало

— Массовое! Все по местам! Штерн — на сортировку!

Громкоговоритель модели «прислонить к губам, орать громче», жестяной рупор, сработал, как сигнал «Воздушная тревога!». Школа пришла в движение с первого слова, каждый уже знал, где должен был находиться.

Натянулись ослабленные тросы, что вели от блоков над окнами к забору, к трамвайным путям, занимали места у ручных лебёдок молчаливые мужики из вольнонаёмных, из которых наверняка половина была при погонах. Ну, то есть, при петлицах — погон-то ещё не ввели.

— Физраствора закинь больше в третью! Проверить заряд на «сорок втором» в пятой — позавчера сбоил! Маша, Маша, неси бинты!..

Школа военных хирургов имени товарища Николая Ивановича Пирогова была готова. Всегда готова, как любой советский пионер, как любой житель огромной страны, и к труду, и к обороне. К тяжкому, кропотливому врачебному труду и к ежесекундной обороне тех,