Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

— Эту формулировку, думаю, стоит отметить и закрепить в отчётах, — произнёс Игнатов.

Я даже осмотрелся по сторонам, никого, понятное дело, не найдя. Но по глазам «секретаря» понял, что не ошибся — говорил он не мне. И те, кому он говорил, наверняка услышали.

— Ну вот… — собираясь с мыслями, я посмотрел на три сиротливых оставшихся английских «пиклд эгз», маринованных яйца, что висели в банке. Эта анатомическая и физиологическая количественная ошибочность отвлекала, мешала сосредоточиться. — Три потока работают по своим программам, по истечение трёх недель все, прошедшие отборы и экзамены, формируют единую группу. Обучение ведётся по планам, которые…

— Дальше не нужно, — остановил Василий Петрович. — Ваня, надо, чтобы Саймон попал в «Парацельсы».

— Вне зависимости от уровня его хирургической подготовки? — да, я знал, что вопрос был не к месту и не ко времени, но для того, чтобы обдумать происходившее, мне лично времени явно не хватало. Наверное, тоже перепарился.

— Да, — твёрдо ответил Игнатов.

— Это… может быть опасно, — кажется, уже зная его ответ, упрямо начал я.

— Может. Тут, Ваня, всё может быть опасным, кроме того, что уже и так им является, — лица у чекистов стали одинаковыми, жёсткими. — Но нужно, чтобы Саймон попал в «Парацельсы».

— Есть, принять студента Тейлора в группу «Парацельсов», — кивнул я.

— Я тебя понимаю, — заметно сбавив напор, сказал Василий Петрович. — И то, что работа курсанта может повлечь гибель человека, за которого отвечать будешь ты, тоже понимаю. Но это нужно, Ваня.

Я смотрел на него привычно молча и привычно хмуро. Вспоминая, сколько времени провёл тогда в Харькове, составляя список для Соколова, решая, кто из тех, кто добрался от уничтоженных врагом Перегоновки и Шульговки до Первой Советской, полетит дальше. Думая о том, что в жизни и в службе товарища «секретаря» таких случаев явно было больше, кратно больше…

— Мы тут, Ваня, давеча фотокарточки рассматривали… Фривольного довольно содержания, — двинув стакан в сторону, глядя строго на него, проговорил Игнатов. — Товарищ Блинов выражал, пусть и неявно, сдержанное отвращение к методам работы английских коллег.

Афанасий Сергеевич неожиданно потупил взгляд.

— Ты, если я правильно понял, думал об Оксаночке, и, начни Смит настаивать, непременно насовал бы ему в рыло…

У меня аж дыхание перехватило. Вот это школа!

— Это, несомненно, повлекло бы международный скандал, резонансный и решительно несвоевременный сейчас. Но ни я, ни Афоня… товарищ Блинов, не стали бы тебе мешать. Потому что политика — политикой, а честь — честью. И эта баня была, к счастью, тем местом, где мы могли себе позволить не забывать о чести.

Начать дышать получилось не сразу.

— А фотокарточки те были ударом не то, что под дых, а куда хуже, так в приличной драке себя не ведут, — продолжал он, покачивая стакан, не сводя с него глаз. И над тем, был ли тот наполовину пустым или полным, я уже не думал. — Но у нас, Ваня, если ты вдруг не понял, ни разу не приличная и вовсе не драка. Смит показал нам восемь снимков. И очень, очень внимательно смотрел за нашей реакцией, именно поэтому Пауэрс сел не на своё изначальное место, а так, чтобы и я, и Афанасий Сергеевич оказались в поле зрения Джеймса.

Блинов кивнул.

— И интересовало Смита, помимо того, набьёшь ли ты ему морду или чудом сдержишься, другое.

Я не решился спрашивать. Я молча ждал, глядя за тем, как кружил по газете стакан, жидкость в котором почти не меняла угла наклона к стенкам. Наверное, у ЧК были особые договорённости и с физикой.

— Интересовало его, как изменятся выражения моего или Афониного лиц при взгляде на Жанару и Таню.

Окся бы сейчас прижала руку к губам, не дав вырваться словам про ноги, угол и мать. Про которую едва не вырвалось и у меня. А Игнатов продолжал качать стакан, горизонт и, наверное, меня.

— А мне, Ваня, главное было — контролировать мимические мышцы при взгляде на леди Дженнифер.

И мать всё-таки вырвалась.

— Это, конечно, информация не для разглашения, — тем же тоном, так же двигая по полосе одной «Правды» стакан с другой, продолжал «секретарь». — Но тут, ни за этим столом, ни вокруг него, нет ни дураков, ни предателей.

Я вскинул глаза на него. Такие слова из уст тайного порученца явно были весомее ордена. И стоили точно дороже.

— У нас, Ваня, работа и служба разные. Но ты был прав, во многом схожие. И я дорого бы дал, если бы от моих действий зависела жизнь одного человека в конкретный момент времени…

В предбаннике было тихо. Три разных человека с разными судьбами смотрели одинаковым взглядами на три одинаковых стакана. Люди с четырьмя разными судьбами.

Открытие школы почти в точности повторило уже виденные торжества в Тамбове, где из торжественного были в основном лица товарищей из обкома и горкома. Ну, в нашем случае ещё отличались такими же выражениями граждане из учёного сословия и репортёры — наши и из капстран. Какой-то фальшивый, «служебный», «должностной» восторг отражался на журналистах из Великобритании, Америки, Франции и Канады. Нечитаемыми были лица товарищей из Китая. Ярче и эмоциональнее был он на лицах товарищей из Чехословакии, Югославии и Польши, хотя поляки и казались мне чем-то очень похожими на бритов. Джентльмены на минималках…

Торжественное открытие состоялось на третий день после Рождества Христова, которого в Советском Союзе официально не было, но которое все всё равно отмечали, кто — ёлкой с шарами и старинными фигурками, свечами и грецкими орехами в золотистой фольге, а кто— просто лишним куском хлеба на столе.

Здание, выбранное мной из трёх предложенных, расположенное в двух трамвайных остановках от «Окружного», было построено в начале прошлого века. Трёхэтажная громада из красного кирпича, с высокими окнами и широкой лестницей. В прошлой жизни, до войны, здесь размещалась женская гимназия, потом школа-семилетка, а теперь вот нашёл временный приют и филиал школы хирургов. Над входом висела вывеска на куске фанеры: «Школа военных хирургов имени Н. И. Пирогова».

Территория была обнесена глухим забором из досок, за которым виднелись голые верхушки деревьев и закопчённая труба котельной. В будочке на проходной сидел красноармеец с винтовкой, и лежал вахтенный журнал. Каждый входящий — от студента до «секретаря», предъявлял пропуск. Строже, чем на военном заводе, как и было велено. Я теперь