Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

такое случается каждую неделю у любого, кто сидит у огня. И можно было обжечься о раскалённый прут поперёк ладони, если схватить не глядя. Полоса была шириной в палец и прямая, как от прута, и Тамми, когда мазал, смотрел на неё долго, и я не знал, что он про неё думает. Спрашивать он не стал.

Он закончил, завязал тряпицу узлом, похлопал Стаса по колену и сказал по-нашему:

– Беречь.

– Берегу. Спасибо.

Ночью сидели парами. Я со Стасом. Стас держал перевязанную руку на колене, ладонью вверх, а правой трогал пазуху. Я спросил, болит ли. Он сказал, что дёргает. Потом сказал, помолчав:

– Тём. Я ж её подумал. Круг. Я его подумал, и он вышел.

– Вышел.

– Я с осени над обрезком сижу. Каждый вечер. Ничего. А тут взял в руку, подумал, и всё. – Он покачал головой. – Это ж не я. Это она. Она умеет, я только думаю.

– Тебе мало?

Стас помолчал.

– Мне много. Мне так много, что я боюсь.

Я не нашёл, что ему ответить. Сидел и смотрел, как Тамми у саней во сне шевелит губами: учил слова и во сне.

На башне Гоша поворочался во сне и затих.

Вторая, холодная, лежала у меня во внутреннем кармане, и я всю ночь держал на ней руку. Металл был гладкий, тяжёлый в сплющенном конце, и от моего тела он не нагревался. К утру остался таким же холодным, каким Гера выколол его изо льда. Я не знал, хорошо это или плохо. Тёплая у Стаса за пазухой была тёплой и без него.

Утром с крыш потекло.

Я проснулся от звука, которого не слышал с осени: тонкого, частого, мерного. Кап. Кап. Кап. Солнце поднялось над стеной, чистое, тёплое, и на стене, по краю, где снег лежал шапкой, висели сосульки, и с каждой падало. Снег у стены осел и потемнел, и у корней, где они выходили из камня в землю, протаяли чёрные ямки.

На башне Гоша развернул крылья, оба, во весь размах, и лежал так, подставив их солнцу, и над ним поднимался лёгкий пар.

– Весну чует, – сказал Гера, глядя на него из-под ладони. – Греется. Как Саныч на лавке у ворот.

Тамми, у саней, глядел на сосульки. Потом на небо. Потом на меня.

– Вода, – сказал он по-нашему. – Пора.

Этого слова он раньше не говорил. Выучил, наверно, ночью у Геры, или у Стаса, или сам догадался по нашим лицам, когда мы смотрели на Славиков лист. Он стоял, держал Зину за повод и ждал.

– К полудню. Заберём и пойдём.

Он кивнул, но грузить не пошёл. Постоял, глядя то на меня, то на проём в стене, и спросил тише, подбирая слова:

– Людское – сани?

Он не видел ни дома, ни двери, ни того, что мы вчера держали в руках. Но он видел, что Гера уносил в город ломик и мешок с инструментом, и умел считать.

– Железо, – сказал я. – Немного. Ящик.

Тамми подумал. Потом пошёл к саням, освободил задок, сдвинул мешки с овсом вперёд, к передку, и постелил на освободившееся место брезент, отдельно, вдвое. Похлопал по нему ладонью.

– Людское – здесь. – Он показал на передок, на мешки, на себя. – Я – здесь.

И ушёл к Зине, и к разговору этому не возвращался. Гера, проходя мимо саней, посмотрел на отдельный брезент, ничего не сказал и только расправил на нём складку.

В доме мы пробыли полдня.

Сначала, пока Гера снимал верёвку с крыши, мы со Стасом сели в коридоре, под белым светом, прямо на стёртую полосу, и перерисовали обе вещи.

Затеял это Стас. Дорога длинная, сказал он, сани могут уйти под лёд, мешок могут утащить виверны, сам он может слететь с моста, и тогда не останется ничего, кроме тетради. Рисовать он не мог: левая рука в тряпице, пальцы не гнутся. Правой попробовал, и вышла каша: правой он, левша, сроду не писал.

– Рисуй ты. Ты чертежи читаешь. Я буду говорить.

Я рисовал. Стас держал лупу правой рукой над вещью и смотрел, а я сидел рядом с тетрадью на коленях и вёл карандашом линию за линией, по его слову. Отсюда вниз. Загиб. Здесь второй слой уходит под первый, рисуй пунктиром. Тут знак, мелкий, похож на рыболовный крючок. Тут два знака, один в другом. Тут обрыв, ставь крестик.

На нашу работу это было похоже больше, чем всё, что мы делали с тех пор, как ушли с завода. Один смотрит, другой чертит, и оба молчат, кроме слов по делу. Так мы снимали ржавый съёмник, только тогда рисовал Стас, а я светил.

Тёплую перерисовали с одной стороны, потом повернули и с другой. Потом холодную, сплющенную, и там, где у тёплой шла царапина, у холодной линии стояли целые, и Стас, когда это видел, коротко угукал и стучал меня лупой по колену. Когда Гера вернулся с верёвкой, в тетради прибавилось шесть листов, а пальцы у меня свело.

Гера заглянул мне через плечо.

– Ну, художники. В Эрмитаж.

Стас забрал тетрадь, полистал мои листы и ничего про них не сказал, что от Стаса было похвалой.

Потом мы со Стасом вынесли из передней ящик с заготовками, лёгкий, как и обещали, пластины в шарфе, мешок с инструментом, ломик. Потом Гера сходил в мастерскую ещё раз. Сначала постоял у стеллажа, у стойки с тонкой светлой линией, и потрогал её.

– Нам бы на склад такую, – сказал он, когда я подошёл. – Тём. У нас прут ржавеет, болты ржавеют, Славик каждую весну воет. А тут железо двенадцать веков в воде стоит, и хоть бы пятнышко.

Он достал из мешка зубило и молоток, приставил зубило к стойке и тюкнул. Зубило скользнуло, звякнуло вхолостую и соскочило. Гера посмотрел на зубило, на стойку,