Читать книгу - "Гармония клинка и струн - Алёна Алексеевна Казаченко"

находится у реки, и о призрачных журавлях – моих посланниках. Слова «река» и «журавль» звучат одинаково, поэтому меня стали называть «бессмертным храма Хэ».

– А мой дядя не знает вашего настоящего имени? – поинтересовался Энлэй.

– Знает, но я не люблю, когда меня так зовут, – пожал плечами генерал. – И вас прошу продолжать звать меня «учитель Хэ».

– Хорошо, учитель. Еще я хотел спросить вас, как вышло, что сейчас госпожа Юйлань живет в северных землях, если в вашем прошлом она была целительницей при дворе правителя Тайксена?

На лицо Хэ упала тень. Так мрачнеют люди, когда им напоминают об их старых врагах.

– Она сотни лет служила дворцовым лекарем, пока что-то не заставило ее покинуть родину. В отличие от меня, патриотизм ей не свойствен. Юйлань поселилась на плоскогорье в Юане и занялась выращиванием чудодейственных растений. Со временем местные жители начали почитать ее как богиню, – презрительно процедил он.

– Вот как, – протянул Джи. – Я просто вспомнил, что вы посоветовали мне обратиться к ней насчет поисков моего отца…

– Да, потому что она всегда была влиятельной личностью и до сих пор поддерживает связь с соседними государствами. Если твой отец бессмертный, она точно должна о нем знать.

Глава 14. Сон о Белоснежном карпе

Пробыв полгода учениками генерала, в месяце персика[47] Джингшен и Энлэй снова отправились в путь. Они успели привыкнуть к жизни в храме Хэ, ставшем для них еще одним домом. Оба были уверены, что не забудут темные ночи охоты на духов, уроки рисования амулетов фу, аромат благовоний в главном зале, припорошенные снегом листья кленов и печальные глаза наставника. Хэ сдержанно попрощался с ними, пожелав достичь своих целей, и, развернувшись, скрылся в дверях. Он не обернулся, не помахал им из окна, но они оба знали, что учитель будет помнить о них, так же как семьсот лет он помнит о давних друзьях.

В весеннем лесу звонко пели птицы, а листья деревьев вернули себе прежнюю яркость и свежесть. Даже Анли зажил новой жизнью: улицы не выглядели такими пыльными, как осенью, а серые крыши домов блестели в лучах солнца. Перед их отъездом из города Чанчунь накормила Джингшена и Энлэя жареным рисом. Цзимин отсутствовал из-за дел в столице, и дом находился в полном распоряжении его жены: на полу, столах и кушетках было разложено множество чертежей с набросками жилых зданий, чайных, павильонов и пагод. Чанчунь весело болтала с молодыми людьми и с интересом слушала об их учебе у легендарного благородного генерала.

Когда они вышли во двор, Энлэй побежал к фыркающему Чабрецу, всю зиму простоявшему в конюшне за домом, и ласково гладил его по морде, пока Джингшен пытался самостоятельно запрячь коня в повозку. В полдень юноши покинули город и поехали по большой торговой дороге. По обе стороны от нее простирались зеленые поля и холмы. Однообразный пейзаж навевал на Джингшена скуку, и он с книгой в руках прилег на дно повозки.

Через двое суток впереди показались ворота на въезде в столицу. Высокие столбы охраняли каменные статуи львов, а перекладины украшали синие и желтые узоры. Даже издалека столица восхищала своим величественным видом. Крыши сотен домов сияли словно новенькие золотые монеты, черепица переливалась в мягком свете предзакатного неба, резко контрастируя с багровыми стенами, на которые падали тени от коньков, лестниц и оград. Ближе к центру, где жили самые знатные и высокопоставленные лица Шанлу, дворцы стояли на лакированных алых колоннах, а балконы верхних этажей пестрели резьбой на любой вкус и цвет. Окна и двери зданий украшали изящные бумажные узоры цзяньчжи[48], над которыми неделями кропотливо трудились мастера.

Джингшен с открытым ртом разглядывал все вокруг. Привыкший к простоте архитектуры южных земель, юноша жмурился от буйства красок. Сичоу, в отличие от других городов, был символом могущества и влияния империи. В столице не было трущоб – только дюжина хижин на окраине. Аристократы старались потеснить бедняков, чтобы те «не портили облик города своей изношенной одеждой». Выставленным из города бродягам приходилось искать себе приют в деревнях на юге или убежищах на границе с Долиной Камней. Те, кто не желал мириться с судьбой, становились разбойниками, нарушающими мирную жизнь столицы.

Законы Сичоу были просты и понятны: если в карманах нет денег – здесь тебе не место. Даже Джингшен и Энлэй, хоть и покрытые дорожной пылью, но все же прилично одетые в ханьфу из добротной ткани, чувствовали себя неуютно под высокомерными взглядами чиновников и девушек, прикрывающих белые лица дорогими веерами.

– Теперь я понимаю, почему моя наставница отсюда уехала, – прошептал Джи на ухо Энлэю.

Тот пожал плечами и, помедлив, спросил:

– Сичоу – ее родина?

– Да, она рассказывала, что жила здесь в юности, во времена правления Обсидианового императора, сына Топаза. Город не сильно отличается от того, что я увидел в ее воспоминаниях, но сотни лет назад он не был таким помпезным.

– Как по мне, здесь красиво, но слишком оживленно, – заметил Энлэй, придерживая поводья лошади. – Я люблю места поспокойнее.

– Удивительно, как у Ло Фэй, выросшей в столице, нет склонности к роскоши и дорогим нарядам. Ты не подумай, Обитель – самый богатый дом на Туманных островах, при его постройке использовали нефрит из Долины Камней. У наставницы тонкий вкус, но в ее жилище и внешнем виде нет такой… вычурности.

Энлэй задумчиво кивнул, отвлекшись на вишневые сады, окружающие Самоцветный дворец, на поверхности кристальных белых стен которого отражались розовые и коралловые краски небосвода.

– Надо найти гостиницу, – вспомнил Джингшен.

Скоро на углу одного из зданий внимательный Энлэй заметил написанную золотистыми иероглифами вывеску «Мань вань»[49]. Их повозка въехала в мощеный внутренний двор, по сторонам которого стояли большие каменные фонари и горшки с зелеными деревцами. Под светом круглых бумажных фонариков улыбчивый лакей помог юношам распрячь Чабреца и проводил к владельцу заведения. Две комнаты обошлись Джингшену в двадцать тысяч лун, и он, вздохнув, протянул деньги довольному хозяину. Тот же лакей повел юношей на второй этаж, где в коридоре на темных деревянных панелях висели рисунки в стиле гохуа[50] с изображенными тушью скалами, реками и соснами. Комнаты с лакированной мебелью были небольшими, но красиво обставленными.

Когда начали сгущаться сумерки, проголодавшиеся Джингшен и Энлэй пошли на торговую улицу. Ночью город был еще более шумным, многолюдным и ярким: от обилия горящих тут и там фонарей рябило в глазах. На прилавках по обеим сторонам дороги продавались баночки с заморскими специями из Худжана и