Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Было оно короткое, на одном листе. Писарь заставы записал, что слышал от купцов с Бочек и от гоблина-маклера, который возит оттуда сукно. В долине Ржавой у безбородых ночью горел белый свет и не гас до утра, и видели это с тракта многие. Светильник, писал писарь, со слов, горит без плиты и без мага. В долине при этом зимой нет начальника. Начальник ушёл, на север, а куда и зачем, в долине не говорят, говорят только, что весной.

Королева прочла лист дважды. Потом положила его на стол, на край, рядом со стопкой старых листов с потемневшими краями. Сверху в стопке лежал рисунок среза у ворот, свежий, отложенный отдельно ещё осенью.

Рядом со столом стоял её секретарь, ожидая, что пометить.

Королева долго смотрела на два листа: на рисунок и на донесение. Потом положила ладонь на донесение.

– Весной поеду сама.

Глава 11

К стенам мы подошли на другой день после полудня, и первым, что я услышал у стен, была тишина.

В дороге тихо не бывало никогда. Скрипел полоз, дышала Зина, хрустел наст, над скалами кричали тяжеклювы, и даже ночью кто-нибудь у огня ворошил угли. Здесь всё это было, но сверху на всё это ложилось что-то другое: так глохнет звук в пустом цеху, когда выключишь последний станок. Тяжеклювов над стенами не было ни одного, и небо над развалинами стояло чистое, светлое, пустое.

Пахло у стен снегом и мёрзлым деревом, и больше ничем: ни дымом, ни жильём, ни зверем. За три недели дороги я привык, что у любого места есть запах: у зимовья Ульва уголь и ящер, у Копани горн и окалина, у лёжки кислое тепло. У этого места запаха не было.

Стены начинались прямо из снега. Белые, гладкие, в три человеческих роста, без единого шва, без зубцов, без бойниц, и шли они по краю долины полукругом, насколько хватало глаз. В двух местах стену прорезали проёмы, широкие, в две телеги, и проёмы тоже были без ворот: ни петель, ни пазов, ни следа того, что там когда-то что-то висело. Резаные края, такие же, как у столбов, как у моста, как у нашего среза.

А над стенами стоял лес.

Рос он изнутри. Деревья поднимались из-за стен высоко, выше них вдвое, тёмные, с голыми ветками, в снегу. Где-то они росли прямо из стены, из трещины, которой я снизу не видел, и корни шли по белому камню наружу, вниз, толстые, в руку, и уходили в снег. Стену корни не взяли. Они её обхватили, обтекли, но ни одного камня не сдвинули.

– Двенадцать веков, – сказал Стас. – И ни одного шва.

– Швов тут и не было. – Гера пнул снег у стены. – Это ж резали. Ты сам говорил.

Стас не ответил. Он стоял и смотрел на корни.

Тамми остановился в полусотне шагов от проёма и дальше не пошёл. Зина за ним встала тоже. Он смотрел на проём долго, и я видел, как у него двигается кадык под бородой.

– Тамми.

Он показал на проём, потом на себя, и покачал головой. Потом сказал по-нашему, медленно:

– Людское. Там – нет. Я – здесь.

Подумав, он добавил, подбирая слова:

– Дед. Говорил. Людское – ушли. Все. Кто рядом – тоже ушли.

Про дворфов и людское я до этого слышал одно, от Лаэрнаэля: спроси дворфа – скажет, гора взяла. Про тех, кто стоял рядом, первым сказал Тамми. Дозор в первые дни ел наш суп у самых ворот, Тамми копал нам лоток и ел с нами за одним столом, но тут было другое. Тут было их, людское, целым городом.

Я кивнул ему: вопрос закрыт, спорить тут не о чем.

– Ладно. Ты здесь. Лагерь здесь.

Он кивнул, сразу, с облегчением, и начал разгружать сани.

Гошу увидел Гера.

Мы ставили лагерь под стеной, у проёма, но снаружи, в затишке, там, где корни выходили из камня в снег и между ними намело вал. Тамми копал яму под огонь, Стас таскал из-под стены сушняк, который нападал с деревьев, я разбирал сани. Гера пошёл набрать снега на воду, отошёл вдоль стены шагов на сто и встал.

– Тём. Тём, иди сюда.

Голос у него был такой, что я бросил мешок и пошёл.

Стена в этом месте поворачивала, и на повороте над ней поднималась башня. Невысокая, круглая, срезанная сверху начисто, как у Гоши его скала над долиной. На срезе лежала куча, большая, бурая с зеленью, в снегу. Куча шевельнулась. Поднялась голова на длинной шее, повернулась к нам, и с края башни вниз свесился хвост.

Левое крыло он развернул, потягиваясь, и в крыле, у края, светила на просвет прореха в ладонь, старая, заросшая.

Гера выговорил тихо, будто боялся спугнуть:

– Гоша.

Гоша долго смотрел на нас сверху, не мигая, потом зевнул, широко, во всю пасть, так, что было видно все зубы, сложил крыло и лёг обратно, положив голову на край среза, мордой к нам.

Стас подошёл сзади, увидел и сел в снег, второй раз за два дня.

– Это он. – Стас так и сидел в снегу. – Тём, это наш.

– Наш.

– Он как сюда?

Я не знал. Я смотрел на прореху в крыле, по которой узнал бы его из тысячи, и думал, что до опоры у завода отсюда три недели санями, а сколько это крыльями, я не знаю.

Гера вдруг засмеялся, тихо, в кулак.

– Саныч. Помнишь, что Саныч сказал? У ворот. Когда я снежок не добросил.

Я помнил.

– Он не провожает, – сказал Гера. – Он встречает.

Тамми, когда мы привели его к повороту, стоял долго и молчал. Потом сказал