Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Крик был хриплый, и над скалами ей ответили. Первая, которую ударила Зина, отскочила от огня. Обе ушли в темноту. Тени прошли над огнём ещё раз, высоко, и пропали.

Гера опустил рогатину. Виверна сползла с неё на снег.

– Наконечник, – сказал Гера хрипло. Голос у него сел. – Наконечник Ларни. Держит.

Я подошёл к нему. Руки у Геры тряслись, мелко, так, что видно было даже в темноте, и он смотрел на них с удивлением.

– Это не страх, – сказал он. – Это от трубы. Отдача.

– Знаю, Гер.

Зина стояла у саней, вся в пене, и Тамми гладил ей шею и говорил что-то по-своему, тихо, без остановки. На крупе у неё шли три полосы, красные, длинные, от когтей. Неглубокие. Тамми осмотрел их при огне, промыл снегом, достал из-за пазухи баночку с жиром и замазал.

– Хорошо, – сказал он по-нашему. – Зина. Хорошо. Жить.

Я посмотрел на свои руки. Рогатину я так и держал, обеими, и пальцы на древке побелели. Руки у меня в эту ночь были не в карманах, первый раз за всю дорогу, и ничего с ними не случилось: держали древко, и всё. Я разжал пальцы по одному и положил рогатину на сани.

Стас бросил свою ветку обратно в костёр. Ветка у него догорела до самой руки, он этого не заметил и только теперь смотрел на ладонь, на красное пятно, и дул на неё.

До утра никто не спал.

Котелка утром не было.

Стоял он на углях у входа в нору, где мы топили снег весь буран, и вечером, когда вылезли и развели огонь снаружи, его так и оставили там, у входа, остывать. Под брезент, в мешок к блестящему, его не убрал никто. Утром на его месте на снегу был след, круглый, от донышка, и вокруг следа отпечатки лап, трёхпалых, птичьих, больших.

– Унесла, – сказал Стас. – Пока Гера ту держал.

– Котелок, – сказал Гера. – Котелок, мать её.

Тамми посмотрел на след долго. Потом на скалы. Потом на нас.

– Блестит, – сказал он. – Котелок – блестит.

Он не сказал больше ничего. Говорить было нечего: блестящее на ночь в мешок, его правило, и котелок в мешок не положил никто.

Потом всё-таки сказал. Подошёл ко мне, встал, глядя в снег, и сказал по-нашему, старательно, каждое слово отдельно:

– Порядок – я. Котелок – я. Виноват.

Слово виноват он, видно, взял у Геры, который говорил его Санычу по три раза на дню.

– Все, – сказал я. – Все виноваты. Котелок у огня видели все четверо.

Тамми подумал над этим, нашёл слово все на доске и кивнул. Но весь день потом проверял мешок с блестящим на каждом привале, развязывал, пересчитывал и завязывал снова.

Без котелка мы остались без воды. Снег можно было есть, но снег не вода, и Зину снегом не напоить, ей нужна была тёплая, полное ведро. Ведра с собой не взяли: поили из котелка.

Сели думать.

– Брезент, – сказал Стас. – Ямку в снегу, брезентом выстелить. И туда снег.

– И как ты его там растопишь? – спросил Гера. – Костёр сверху разведёшь?

Стас замолчал.

Тамми молча пошёл к огню и выкатил из углей палкой камень. Один из тех, на которых стоял костёр, речной, круглый, с кулак. Камень был горячий, раскалённый, над ним дрожал воздух. Тамми выкатил его к нам и показал на брезент.

Дошло до нас обоих разом, но Стас сказал первым:

– Камни. Калёные. В снег. Как... – Он поискал слово. – Как в первобытной.

Гера уже выкапывал ямку.

Выстелили брезентом, сложенным вдвое, набили снегом с горкой. Камни из костра Тамми таскал палкой, по одному, и кидал в снег, и снег шипел, проседал, и над ямкой поднимался пар. Первые камни ушли в снег целиком, и снег вокруг них стал водой, мутной, серой от золы. Гера подсыпал ещё снега. Тамми таскал ещё камни. Через полчаса в ямке стояла вода. Через час её было столько, что Зина пила долго, опустив морду в брезент, и пила тёплую.

Вода была с золой, мутная, и на вкус, сказал Стас, отдавала печкой.

– Чай, – сказал Гера, пробуя её из ладони. – Санычев. Он такой же заваривает.

Тамми засмеялся. Слово Саныч он знал хорошо.

Мёртвую виверну мы рассмотрели при свете. Была она длиннее Геры от морды до конца хвоста и лёгкая, неожиданно лёгкая, когда Гера поднял её за хвост: кости тонкие, птичьи. Шкура на ней была серая, в мелкой чешуе, а на брюхе мягкая, как у ящерицы. Зубы в пасти шли в два ряда. Тамми отрезал ей коготь со сгиба крыла и отдал Гере.

Гера подержал коготь, чёрный, кривой, в палец длиной, и сунул в карман.

– Ларни покажу, – сказал он. – Скажу, его наконечник.

Стас смотрел на виверну долго, сидя на корточках.

– Как в игре, – сказал он наконец. – Только пахнет.

К полудню мы ушли. Котелка не было, ведра не было, у Зины на крупе было три полосы, у Геры в кармане коготь, и у Тамми на доске новое слово, которое Стас дал ему утром: беречь.

Вечером с последнего гребня Тамми показал вперёд. Там, за долиной, на краю видимости, из снега поднимались стены. Белые, гладкие. Над стенами стоял лес. Не дрожало ничего.

Донесение из Тихого Брода пришло в Ан-Виррен вместе с обычной почтой, в общей стопке, и до королевы дошло на третий день.

Принимала она его там же, где принимала всё, что шло к ней с порубежья: в зале без стен, где вместо стен стояли стволы, давно сросшиеся кольцом. Зима сюда доходила слабо. Снег лежал за кольцом, на ветках, а внутри было тепло, и свет висел между стволами,