Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

сне, например, – рассеянно проговорил Варн и тут же спохватился: – Это Эх-хо предлагала.

– Я бы проснулась и сразу дала тебе подзатыльник. – Ойкью усилием воли заставила себя не дрожать. – И ничего бы ты не увидел.

– Хм, – сказал мальчик, окинув Ойкью очень внимательным взглядом.

В этот миг ей показалось, что Варн знает про неё вообще всё, что только можно знать, и что видеть её лицо ему для этого даже не обязательно.

– Ну так мы всё ещё плывём спасать Эх-хо? – спросил мальчик.

Ойкью немного помолчала, колеблясь, но в итоге упрямо тряхнула головой:

– Да. Сначала я её спасу, а потом надаю подзатыльников. Ну, или наоборот, это уж как пойдёт.

Варн покачал головой и устало улыбнулся ей.

– Ты самое безрассудное существо в мире, Ойкью, – сказал он, но прозвучало это с таким искренним восхищением, что Ойкью мысленно пообещала себе оставаться безрассудной до конца своих дней.

«Я тебя никогда не разочарую».

Они пристали к берегу не в том месте, где останавливались прежде, быстро вытащили лодку на сушу и не глядя побежали вперёд, то и дело врезаясь в призрачные деревья.

– Эх-хо! – крикнул Варн. – Эх-хо!

Ойкью знала: это совершенно не обязательно. Если эта девчонка захочет, чтоб они её нашли, она сама приведёт их к себе; если она пожелает остаться одна, они будут плутать по лесу тысячу лет и никогда её не отыщут. И всё же… почему это место так слушается её?

Туман с реки перебрался в лес и залёг в оврагах, он стелился по земле белым холодком, точно широкие одежды призрака. Варн схватил Ойкью за руку, немного дёрнув назад, а потом она споткнулась и покатилась по мху куда-то вниз, по невидимому в дымке склону, и утянула за собой. Вцепившись в скользкие от росы тра́вы, Ойкью прекратила собственное падение и села, потирая оцарапанную руку. Вокруг не было видно ничего, кроме белого марева, тогда Ойкью прислушалась и уловила совсем близко тихие перекаты воды в холодных ладонях ветра. Откуда-то сверху, сквозь плотную стену тумана, с трудом прокладывая себе дорогу, струился упрямый солнечный свет. Ойкью схватила Варна за рукав, и они осторожно двинулись вперёд и совсем скоро увидели Эх-хо, сидящую под старой засохшей сосной. От неяркого света сосна казалась странно-голубоватой. У ног Эх-хо колыхалась зелёная, пронизанная нитями ряски вода маленького лесного озера. Девчонка вскинула голову, посмотрела на них и тотчас спрятала лицо в руках, занавесившись растрёпанными волосами.

– Зачем вы пришли? – тихо спросила она.

– Действительно, и зачем это? – хмыкнула Ойкью.

– Ты же сама нас сюда притащила! – согласно воскликнул Варн, и Ойкью спиной чувствовала, как мрачно он хмурится.

– Вы могли хотя бы сделать вид, что не поняли. – Эх-хо посмотрела на них печальными круглыми глазами – так смотрят котята, когда что-нибудь просят. – Вы очень злитесь?

– А ты как думаешь? – воскликнула Ойкью, гневно топнув. – И уж лучше бы ты прямо сейчас разобралась, чего от нас хочешь.

Эх-хо тихо вздохнула – точно трава прошелестела на ветру – и тихо забормотала:

– Кто-то скажет: можно идти одному, сквозь мир, в нём, внутри него, быть вечным странником среди ветров, бурь и снегопадов. Кто-то скажет…

– Стоп! – прервала её Ойкью. – Если хочешь что-то объяснить, давай без предисловий. Ты уже достаточно путала нас сегодня!

Эх-хо упрямо покачала головой и начала заново:

– Кто-то скажет: можно идти одному, сквозь мир, в нём, внутри него, быть вечным странником среди ветров, бурь и снегопадов. Кто-то скажет: можно принимать в себя солнечный свет и радоваться ему, потому что он есть, не потому, что можешь рассказать о нём. Кто-то скажет: можно стать завершённым, заключить в себе лес, и реку, и всё вокруг, быть себе ветром, и солнцем, и обоими берегами, Тем и Другим.

И кто-то сможет. Кто-то сможет воплотить в себе красоту, силу и свободу, кто-то полетит высоко, не опираясь и не цепляясь, и прекрасное вечное небо скользнёт над крыльями дыханием зари. Кто-то сможет тихо, с достоинством идти сквозь мироздание, впитывать запахи, звуки; не искать, не разделять, быть довольным. Сделаться зрением без глаз, голосом безо рта, слухом без ушей, чистой мыслью, отречённой от чужих прикосновений. Кто-то сможет…

Ойкью и Варн переглянулись.

– Я поняла, – сказала Ойкью. – Кто-то. Но я вижу, что ты не можешь.

Эх-хо смотрела на неё.

Эх-хо видела, что Ойкью стоит, упёршись в неё взглядом, исполненным сочувствия и сожаления, и сквозь туман солнце бьёт ей в спину, отчего её волосы сияют, как наэлектризованные.

Ойкью протянула ей руку:

– Подъём!

Эх-хо вцепилась в неё и поднялась с земли.

– А теперь, – Ойкью чуть наклонилась вперёд, – расскажи уже, наконец, что не так с этим лесом.

И Эх-хо осторожно двинула пальцами, задевая туго натянутые нити-невидимки, и из самой глубины озера поднялся гул, тяжёлой волной обрушиваясь на лес.

Голоса и звуки

Было много того, что любила Эх-хо. Она любила своего отца, землянику и незнакомые дороги, по которым можно бродить долго-долго, думая обо всём на свете. Она любила лежать в тёплых травах, принюхиваясь к их жаркому дыханию, и лиловые люпиновые поля, простирающиеся за горизонт.

Но больше всего Эх-хо любила слушать. Она слушала деревья и тра́вы, ветра и дожди, и землю, и голоса реки, такие разные в разную погоду и время года. Она слушала осень с её шорохами и глухой печалью и зиму с её обманчивой тишиной и яростным воем метели. Иногда – когда очень везло – Эх-хо слушала души, и, пусть такое случалось редко, она всегда хранила память об этих моментах, и радость от прикосновения к незримому вечно жила в ней, излучая надежду и свет. Эта радость спасала её в тишине – в те мгновения, когда звуки исчезали и в мире не оставалось ничего, кроме холода и безмолвия.

Тогда Эх-хо ложилась, закрывала глаза и вспоминала ощущение чужого присутствия и её собственной причастности, и мир вновь начинал звучать, пускай эта музыка и рождалась из прошлого.

Иногда в такие моменты она приходила к отцу, и он что-то говорил, что-то простое, подходящее текущему времени, и внутренняя музыка становилась полнее.

В другие моменты, когда настоящее звучало слишком сильно и тревожно, а прошлого и свершённого, наоборот, не хватало, Эх-хо приходила к душе Старой Сосны, что росла у края глубокого лесного оврага с огромным светлым озером на дне. Душа была высокой седой старухой с мудрыми зелёными глазами, её звали Кам, и она знала тысячи историй обо всём на свете.

Кам расчёсывала недлинные растрёпанные волосы Эх-хо, вытаскивала из них травинки и рассказывала ей о Лодочнике, о Другом береге, о Духе Подземных вод и о Матери Птиц. Но больше других Эх-хо любила историю о городе в озере. Город тот когда-то затонул и теперь спит на дне, и только иногда можно услышать звон колоколов, доносящийся из глубины, и – гораздо реже – можно увидеть, как призрак того города невесомо скользит над водой.

Эх-хо часами могла лежать около озера и слушать, и всматриваться в зыбкий, пронизанный слабым светом воздух над самой водой. И, пусть она ни разу ничего такого не увидела и не услышала, голос прошлого, с которым она соприкасалась в такие моменты, ещё долго звучал в ней, когда она убегала домой, где её ждал отец.

Но как бы ни была спокойна и прекрасна музыка, которую Эх-хо хранила внутри, ей не хватало ещё одной составляющей: будущего. Эх-хо знала это, и знала, что торопиться нельзя, но ждала с нетерпением.

И дождалась.

Они пришли к озеру ближе к вечеру вдвоём – брат и сестра, похожие друг на друга, как лепестки одного цветка. Сестра казалась чуть младше и тоньше, брат – старше, сильнее и спокойнее. Светлоглазые,