Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

– Это оно! – воскликнула Ойкью. – Точно оно! Что ещё ты об этом знаешь?

– Ещё знаю, кто такой Мяндаш, – медленно протянула Эх-хо.

– Кто? Кто он? – Ойкью даже подпрыгнула на месте от нетерпения.

– Скажу завтра, – Эх-хо хитренько улыбнулась. – Не хочу, чтоб вы уплывали отсюда. Пойду поболтаю с мальчиком-вороном!

– Нет, скажи! Скажи! Я не отстану!

Лодочница только покачала головой и, сонно улыбнувшись, уткнулась носом в воротник дождевика. Ойкью пытала её, пока они шли к лодке и пока Эх-хо старательно будила спящего Варна, осторожно тыкая его в бок. В итоге Варн проснулся от криков Ойкью и потом ворчал так долго, что та пожалела о своей нетерпеливости почти мгновенно.

– Любишь спать, а?

Варн смотрел на Эх-хо с сонным раздражением. По его собственному мнению, он ворчал достаточно усердно, чтобы и её, и Ойкью вымело из лодки ветром его негодования.

– Люблю, – Варн постарался прошипеть это слово, при том что ни одного шипящего звука в нём нет. – И ты меня теперь разделяешь с великой любовью.

– Это правда его великая любовь, – подтвердила Ойкью. – Я думаю, он высыпается на будущее. Есть такие старички, которые вечно встают в самую рань и будят всех остальных; так вот, Варн станет среди них самым бодрым.

– Есть такие старушки… – начал было раздражённо Варн, но запнулся: он не придумал продолжения.

– Какие? – Ойкью выразительно изогнула бровь.

– Станешь как Ярга, когда состаришься, вот! – выпалил мальчик наконец, чувствуя предательский жар на щеках.

– Очень на это надеюсь, – гордо заявила Ойкью.

Эх-хо рядом с ними захихикала, закрывая лицо руками, Ойкью засмеялась тоже, и Варн, не выдержав, присоединился к ним. Знакомый ветер – ветер для полёта – подул ему в лицо, принеся с собой немного утихшего дождя.

– Какой чудесный ветер, – проговорила Эх-хо удивлённо. – Будто бы весенний. Он похож на пробуждение.

Варн ничего не ответил, только зажмурился; дождевые капли приятно холодили всё ещё горящее лицо.

– Эй, ты не заболел? – Ойкью вдруг взглянула на него обеспокоенно. – Ты действительно что-то долго лежишь тут, в лодке, и лицо у тебя красное. В смысле, не такое белое, как обычно.

– Я здоров, – убеждённо сказал Варн: он чувствовал лёгкую слабость, но кто обращает на такое внимание?

Вдобавок заболеть было бы до жути стыдно – он считал, Ойкью и так слишком много возится с ним.

– Уверен? Ты немного человек, – Ойкью продолжала смотреть на него с сомнением. – С людьми вечно случается всякое. Чем тебя лечить, если ты заболеешь?

– Не знаю. – Варну хотелось снова свернуться под одеялом и заснуть. – Я всё равно точно здоров.

– Что значит «не знаю»? – никак не отставала Ойкью. – Чем тебя мама лечила? Ты рассказывал, что раньше часто болел.

– Ну, это зависит от болезни. – Мальчик положил голову на руки: он вспоминал.

Вопрос Ойкью неожиданно заставил его ощутить острую смесь грусти, стыда и тоски. К этому болезненному букету эмоций примешивалась радость, маленькая и лёгкая, как солнечный луч в тёмной комнате. Как солнечный луч…

– О дождь! Ваши болезни ещё и разные бывают! – Чёрная ладонь Ойкью легла на его лоб, и эмоции стали острее. – Я в жизни болела только простудой. Ты простудился?

Варн увернулся от её руки и, нахмурившись, твёрдо сказал:

– Я не болен!

– Я раньше общалась с людьми, – подала голос Эх-хо. – Они часто болеют. А у этого есть на то причины. Но я могу с ним поговорить.

– Поговорить? И как это поможет? – Ойкью нахмурилась.

Варну тоже было это интересно, но гораздо больше он сейчас нуждался в том, чтобы его просто оставили в покое, поэтому мальчик только раздражённо вздохнул. Эх-хо не ответила на вопрос Ойкью, вместо этого она сказала:

– Сейчас покажу ему то, чего ты не увидишь.

– А если я не хочу, чтоб мне что-то показывали? – возмутился Варн.

– О, хочешь-хочешь, – Эх-хо мягко улыбнулась.

– А я… – возмущённо начала Ойкью, но Варн так и не узнал, что она хотела сказать.

Потому что Эх-хо сделала что-то.

Туман возник неведомо откуда, и туман раздвинулся, и Варн видел в нём тени, и чёрные перья, и солнечный столб, пробивающийся через бесконечный мрак между двух белых, как холодный мел, ладоней.

Солнечный столб – невесомая тропа между сном и явью, нарушить которую оказалось не так-то легко.

Грусть, стыд, тоска и радость ворвались во мрак и закружили мутным ураганом – так кружат палые осенние листья над засыпающей от холода землёй.

Варн видел тёмную комнату. Был день, через плотно задёрнутые занавески едва пробивался солнечный луч. Пахло барсучьим жиром, деревом и сильнее всего – болезнью. Варн видел комнату со стороны, но в то же время чувствовал себя лежащим на кровати и знал, что ему холодно, что его лбу – горячо и что от кашля невозможно дышать.

Белолицая женщина с волосами чёрными, как оперенье ворона, сидела на кровати рядом с ним, и её руки лежали на его лбу. Варн чувствовал, как между её ладоней незримо возникает солнечный столб, как он поднимает вверх жар, и холод, и муть, и болезнь. И это была только иллюзия, только слепая вера его матери, которая хотела, чтобы он поправился, и не могла заставить его выздороветь даже всем своим колдовством.

Одним дыханием она могла лечить каждого из своих детей, один её поцелуй мог заново вдохнуть жизнь в любого из них – пусть она знала, что нельзя, и никогда так не делала. Но Варн отличался от них, и он не был её частью, и она не могла, не могла, не могла, – всем своим светом она не могла оградить его от всего.

И это была только иллюзия, сказка, которую Мать Птиц рассказывала в тишине сама себе, но Варн, лежащий на кровати, был мал, и он ощущал это так, будто ему становится лучше. Сказка его матери жила и для него.

– Получше стало? – женщина погладила его огненный лоб.

– Посиди здесь ещё, – попросил маленький Варн.

– Я никуда не уйду.

Я всегда буду с тобой.

Варн постарше почувствовал, как щиплет глаза.

– Прости меня, – сказал он.

И женщина обернулась, посмотрела во мрак и не увидела ничего.

– Я должен был остаться? – спросил он Эх-хо, которая – он чувствовал – невидимкой тоже присутствовала здесь.

Не знаю.

– Я должен вернуться?

Не знаю.

– Что тогда станет с Ойкью?

…Ойкью?

Женщина и мальчик на кровати начали отдаляться, Варн увидел, как сквозь дощатый пол прорастают сиреневые гроздья люпиновых соцветий.

– А это что такое?

– Это моё эхо, – вздохнула Эх-хо. – Ты испортил всё моё колдовство. Не знаю я, что с ней станет. Может, она сделается лодочницей, как я…

Люпиновое поле вокруг казалось всё более настоящим и зримым; теперь здесь был вечер, и на этот холодный, укутанный туманом мир наползал синий сумрак, стирающий пространство.

– Кто такие лодочники? – Варн нахмурился. – Ойкью всегда отвечает путано, когда я спрашиваю её об этом, и я так ничего и не понял.

– Мы те, кто вернулся с Другого берега, – Эх-хо внимательно посмотрела на Варна. – Счастливчики, что смогли договориться с Дедом. Вообще-то он не имеет на это права, но иногда мир позволяет ошибки. Мы возвращаемся оттуда, зная многое, но Дед всегда отнимает у нас что-то взамен на обратный путь. Я знаю лодочника, у которого Дед отнял свободу, и тот следует за ним по пятам; я знаю лодочницу, у которой он отнял голос, и она говорит только с помощью волшебной дудочки; у меня он отнял мой облик… Твой цветок помог, но это не навсегда: сила живой воды скоро угаснет в нём, и меня снова не станет видно. Сначала такие, как я, всегда радуются: как же, избежали неизбежного! А потом оказывается, что жизнь уже не хочет нас назад.

– А Ойкью? – Варн почувствовал, как его сердце колотится часто-часто. – Она не похожа на вас…

– Боишься, что он и