Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

у неё что-то отнял? – Эх-хо внимательно наблюдала за мальчиком, утратив былую рассеянность.

Её глаза превратились в маленькие зелёные туннели; Варну казалось, они втягивают его в себя, словно два болотца.

– Ты не видел её лицо без повязки, да? – спросила она. – Что ты боишься увидеть? Или не увидеть?

– Хватит меня пугать! – Варн нервно обхватил себя руками. – Ты сама ведь видела её лицо? Скажи мне правду!

Эх-хо перестала быть сосредоточенной – она сонно и насмешливо улыбнулась.

– Не скажу. Хочешь – сам посмотри. Ты можешь это сделать, пока она спит; она и не узнает ничего.

– Не буду я смотреть! – рявкнул Варн, сжимая кулаки. – Я обещал! Обещал, обещал, обещал!

Его слова разнеслись над миром гулким эхом.

– Как хочешь, – Эх-хо улыбнулась шире. – Я же не буду тебя заставлять.

Варн моргнул, и мир помутился. Варн моргнул ещё раз, и мир пропал. Через несколько секунд он обнаружил себя сидящим в лодке и потерянно глядящим в пустоту. Ойкью удивлённо смотрела попеременно то на него, то на Эх-хо.

– Ну так? – спросила она нетерпеливо. – О чём ты собираешься с ним говорить?

– А я уже поговорила, – лодочница безмятежно пожала плечами. – Как по мне, отлично поболтали!

* * *

Вечером они втроём сидели у костра, и Эх-хо вдохновенно рассказывала о севере, о том месте, куда они плыли. Огонь отбрасывал тени на её лицо, превращая его в жутковатую затенённую маску. Иногда она что-то делала с миром, и Ойкью чувствовала каждое слово её рассказа так, словно была кем-то другим, тем, кто ступал на эту холодную землю, и видел этот бесприютный далёкий мир, и потом рассказал свою историю лесу. И лес слушал ушами Эх-хо, и видел глазами Эх-хо, и теперь повторял эту историю слово в слово её голосом.

– …Деревья там маленькие и скрюченные, а земля мягкая от мха и трав летом, а в глубине она вся промёрзшая, и это называется «Вечная Мерзлота». Зимы там чёрные, но в небе иногда можно увидеть пляшущие огни: их зелёные, синие и алые ленты – место, где живут зимой северные духи. А хозяин той земли – Мяндаш. Мяндаш родился очень давно, когда ещё старый Хозяин был жив, и он следит за людьми, и оленями, и маленькими духами тех земель. Мяндаш живёт в огромном доме, сделанном из шестов и оленьих шкур, – это называется «вежа», – и зимой в его доме спит солнце. Потому его дом – приют для всех, кто заплутал в этом мире зимой; для всех душ, что заблудились и не смогли найти путь среди мрака и снега. Тем, кто жив, Мяндаш помогает добраться до дома, души мёртвых гостят у него до весны, а потом он отпускает домой и их. Узнать Мяндаша легко: он всегда похож на оленя с красными рогами, а в своей веже превращается в человека с красным лицом.

И Ойкью чувствовала, как Эх-хо, словно музыкант, трогает невидимые струны, заставляя сам мир вспоминать, как он слышал слова этих рассказов, вынуждая вновь рождаться то, что знали и чувствовали незнакомые духи и люди, когда говорили о маленьких деревьях, о сине-зелёных лентах в небе и о духе-олене по имени Мяндаш. Пространство вокруг колебалось, и Ойкью видела, что такое вежа Мяндаша, и знала, какая она огромная – куда больше, чем они бывают обычно, – и видела, как олень с красными рогами входит внутрь и становится мужчиной с мудрым красным лицом. Она чувствовала запах незнакомого костра и незнакомых земель: это был запах снега, копоти и талой воды. Запах тьмы, солнца и тёплого меха.

Ойкью восторженно посмотрела на Варна, но тот сосредоточенно глядел прямо перед собой и как будто совсем не слушал. Может, он опять думает про свою маму и про то, не вернуться ли ему назад? Ойкью ободряюще пихнула его в бок и улыбнулась глазами. Варн выдавил слабую улыбку в ответ.

– Ты сам не свой, – сказала она, перебивая вещающую Эх-хо. – Эй, что ты с ним сделала?

Эх-хо выжидающе смотрела на Варна, тот молчал.

– Просто дала ему пищу для размышлений, – она привычно расслабленно улыбнулась.

Ойкью нахмурилась. Лицо Эх-хо казалось безмятежным, но её пальцы беспокойно теребили ожерелье из водяных орехов. От Эх-хо, как бы она ни подделывала свои чувства, пахло страхом; этот запах Ойкью знала очень хорошо. Одна-единственная мысль заставила Ойкью онеметь от дикого, всепоглощающего ужаса: она видела.

Эх-хо наверняка рассказала всё Варну! Она всё испортила!

Ойкью повернулась к мальчику, с содроганием ожидая грядущего. Тот моргнул и наконец встревоженно спросил:

– Ойкью, скажи… ты живая? Ты видела Другой берег?

Она облегчённо вздохнула, хотя сердце ещё продолжало бешено колотиться.

– Ты рассказала ему про лодочников, – догадалась Ойкью.

Эх-хо кивнула. Улыбка исчезла с лица девчонки, она выглядела теперь печальной и беззащитной.

– Я сделала нечестную вещь… – тихо проговорила она.

– Да ладно, он бы всё равно когда-нибудь узнал, – пожала плечами Ойкью, но Эх-хо в ответ только странно замотала головой. – Я не видела Другого берега. Смотри, – Ойкью взяла обеспокоенного Варна за руку. – Мои руки тёплые.

– Живая, – сказал мальчик и рассмеялся от облегчения.

И Ойкью ощутила, как с его смехом на весь лес опустился невероятный покой, и ей самой тоже стало легко и свободно.

Точнее, стало бы, если б… Ойкью вдруг впервые по-настоящему почувствовала, как много весит её секрет. Она ощутила тяжесть, с которой он лёг на плечи и душу, ей стало почти невыносимо хранить его, ей так захотелось всё рассказать!

Эх-хо по другую сторону костра сидела молчаливо и смотрела внимательно: конечно, она всё понимала. Она видела круги. Она могла смотреть сквозь травы и деревья, могла смотреть глазами маленьких и больших животных, она могла смотреть глазами Ойкью.

– Живая, – кивнула Ойкью и послала Варну мысленную улыбку.

Эх-хо по ту сторону костра перехватила её, как и другие мысли.

Туман

– Как ты думаешь, что самое тихое?

– Кошачьи шаги?

– Нет.

– Одуванчиковый пух?

– Нет.

– Мысли?

– Не-а. Они вообще-то очень громкие, особенно когда свои… Самое тихое – земля перед грозой.

– Ничего себе!

– Да!

Нет ничего тише земли, готовой принять грозу.

Нет ничего ярче глаз, сверкающих в темноте.

Нет ничего громче голоса, что зовёт по имени.

Нет ничего острее того, что узнал ты сам,

Почувствовав, попробовав, не успев убежать

И сунуть голову в горшок с песком, как страус.

– Звучит великолепно! А что такое страус?

– Не знаю… Я слышала это слово один только раз. Но думаю, это зверь с очень твёрдой головой.

* * *

Ойкью проснулась оттого, что кто-то поблизости монотонно зачитывал сумбурные, непонятные строчки, отдалённо напоминающие стихи. Что-то в её душе шевельнулось в ответ на смысл, который она не была вполне готова осознать со сна, а потом ей снова захотелось, чтоб говорящие замолчали.

– Да что же вам не спится-то, а? – она недовольно уставилась на Варна и Эх-хо, сидящих на носу лодки.

Над их головами возвышалось бесконечное чёрное небо, до краёв наполненное звёздами, похожее на раскинутые крылья Матери Птиц. Ойкью так взволновало это зрелище, что она забыла про свой глупый вопрос: как вообще можно спать в такую ночь?

– Я разбираю свои звуки, – тем не менее ответила Эх-хо. – А Варн мне помогает.

– Я смотрю, вы спелись, – Ойкью вдруг почувствовала неясное раздражение: рядом с Эх-хо этот мальчишка, кажется, чувствовал себя вполне свободно.

Во всяком случае, вид у него был очень одухотворённый.

– Я тоже способна на всякие поэтические штуки, между прочим, – сказала она решительно. – Я недавно придумала новое слово!

– Да? – Эх-хо с интересом подалась вперёд. – А какое?

– «Прохолодаться», – гордо изрекла Ойкью. – Это