Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

у него шла прямо, без единой выбоины, и ребро было острое, чистое, будто столб поставили на прошлой неделе. Мороз и ветер за тысячу двести лет не съели с него ничего. Шершавым он был только снизу, где в него упирался снег.

– Срез, – сказал Стас. – Наш, у ворот. И мост такой же.

– Знаю.

– Его не тесали, Тём. Его резали. Целиком.

Он постоял ещё и надел рукавицу. Тамми ждал у следующего столба и махал нам, и мы пошли.

Вечером Тамми ставил силки.

Ставил он их по своему порядку: сначала поставил лагерь, накормил Зину, развёл огонь, а потом взял из мешка моток тонкого шнура, обошёл стоянку кругом шагов на полсотни и там, где снег был истоптан мелкими следами, прикрутил петли к кустам. Следы были странные. Две ямки рядом, маленькие, а впереди две большие, длинные, и между прыжками сажень.

– Заяц? – спросил Гера.

Тамми подумал над словом, не нашёл его на доске и сказал своё:

– Лонн.

И показал ладонями над головой, высоко, два длинных уха.

– Длинное ухо, – перевёл Стас. – Ушан, короче.

Утром в одной петле сидел зверь. Белый, с кошку, на длинных задних ногах, сложенных, как у кузнечика. Уши у него и правда были в пол-локтя, и он прижимал их к спине. Глаза чёрные, круглые, без белка. Когда Тамми подошёл, ушан прыгнул так, что шнур зазвенел, и чуть не вырвал куст.

Ели его в обед, на столбе, сварив в котелке с ячменём. Стас попробовал первым и долго жевал.

– Как курица, – сказал он. – Только злее.

– Кто злее? – спросил Гера.

– Курица. В смысле, курица злее была бы. Если б её так ловили.

После обеда Стас достал блокнот, тот, что вёл с первой осени, и записал на третьей странице, слева, по-дворфьи, как услышал: лонн. Справа написал: ушан, длинное ухо. Тамми, глядя на него, записал у себя на доске, нашими буквами: ушан. Два словаря лежали рядом на передке саней и прибавили по слову каждый.

Шкурку Тамми снял целой, вывернул и растянул на двух палочках сушиться над огнём. Показал на мою рукавицу, потом на шкурку, потом засунул шкурку в рукавицу и пошевелил пальцами внутри.

– Тепло, – сказал он по-нашему.

К вечеру третьего дня у меня в правой рукавице был мех. В левую, сказал Тамми через доску, будет завтра.

На третий день дорогу нам перегородила речка.

Была она неширокая, в два прыжка, но не замёрзшая: вода в ней шла быстро, чёрная, с паром над собой, и кромка льда по берегам висела козырьком, подмытая снизу. Столбы на той стороне продолжались как ни в чём не бывало. Тамми прошёл вдоль берега вверх шагов на сто, вернулся, прошёл вниз и махнул нам рукой.

Ниже по течению речку пересекала плотина. Невысокая, по колено, из камней, уложенных плотно, один к одному, плоскими сторонами вверх, и вода переливалась через неё тонким слоем, а выше плотины стояла заводь, затянутая льдом. Камни были обмазаны чем-то серым, и щели между ними забиты мелкой галькой, будто кто-то конопатил их пальцами.

– Это кто строил? – спросил Стас.

Тамми показал на берег. В берегу, у самой воды, чернела нора, и от неё к плотине шла тропка, утоптанная, по снегу. Потом он показал руками зверя: с собаку, низкого, и сзади хвост, плоский, широкий, и похлопал ладонью по воздуху, будто трамбовал.

– Хвёрр, – сказал он.

– Который запруду ставит, – перевёл Стас после доски. – Запрудник. Из камней, потому что дерева тут нет.

– Бобр, – сказал Гера.

– Бобр из дерева, – сказал Стас. – А этот из камня.

Гера посмотрел на плотину с уважением и сказал, что бобр против этого щенок.

Переходили по плотине по одному. Тамми первым, Зину он вёл за собой, и Зина ступала по камням осторожно, проверяя каждый копытом, и сани за ней проскрежетали полозьями по гальке и съехали на тот берег. Плотина не шелохнулась. Тамми на той стороне остановился, вынул из-за пазухи кусок сухаря, раскрошил его и бросил у норы.

– Это зачем? – спросил Гера.

– Плата, – сказал Тамми по-нашему. Он это слово знал хорошо: им у нас на заводе расплачивались за каждый день.

Причальную башню мы видели два дня, прежде чем к ней подошли.

Сначала это была белая черта на краю неба, тоньше столба, на который смотришь вблизи. Потом черта стала иглой. Потом иглой, у которой наверху что-то есть, нарост, площадка. Стас смотрел на неё каждую остановку, все сто вдохов. Я смотрел тоже.

Такую же мы видели из долины. Она стояла на горизонте всю нашу осень и зиму, далеко, белая, и под ней было всё равно что. Мы спрашивали у дворфов, что это, и один пожал плечами, а другой сказал слово, которое Стас потом записал как причальная, и больше ничего. Причаливал к ней кто, к чему, он не знал.

На четвёртый день дорога, то есть столбы, прошла прямо под башней.

Она стояла на круглом камне в три человеческих роста, и камень этот был срезан тем же чистым резом, что столбы. Сама башня поднималась из него одним куском, без швов, без окон, без двери, без лестницы, белая, гладкая, и уходила вверх так высоко, что, когда я задирал голову, шапка падала мне на спину. Наверху, на площадке, лежал снег, и с края свисала сосулька в рост человека, синяя на просвет.

– Без двери, – сказал Стас. – Тём. Без лестницы. Как туда залезали?

– Не знаю.

– А зачем площадка, если не залезть?

Тамми, который стоял у основания и смотрел вверх вместе с нами, вдруг сказал по-своему что-то длинное и показал рукой в небо, раскрытой ладонью, плавно, вверх и вниз. Потом опустил руку и пожал плечами. Стас долго молчал.