Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

связанные за голенища. Серые, бурые, чёрные, белые. Некоторые с узором по голенищу, вышитым шерстью другого цвета. Хозяйка, пожилая, круглая, сидела на табурете и чесала шерсть на гребне, бурую, длинную, космачью. Гребень у неё был в локоть, с железными зубьями.

Гера встал перед валенками и показал на свои ноги.

Хозяйка долго смотрела на его ноги. Потом встала с табурета, сходила под навес, порылась и вынесла пару, самую большую из всех, что у неё были, чёрную. Гера взял её, поставил рядом со своим ботинком, на проволоке, и сравнил. Валенок был больше на палец.

– Беру, – сказал он. – Тём, плати. Сколько?

Хозяйка подняла четыре пальца. Потом подумала, глядя на Геру, на его рост, на его куртку, на меня с кошельком, и подняла пятый.

– Пять, – сказал Гера. – Нормально. Тём, давай.

– Пять марок, – сказал я. – Гера, это лошадь. Целая. Зина.

– Это валенки, Тём. Я в них жить буду.

Я полез за деньгами. И тут кто-то за моей спиной сказал по-своему одно слово, негромко, и хозяйка опустила руку.

Ильда стояла рядом, с мотком проволоки на плече. Откуда она взялась, я не видел. Она посмотрела на валенки, на хозяйку и на Геру, и вздохнула. Видно, проходила мимо и пройти не смогла.

Потом она заговорила с хозяйкой.

Говорила она по-своему, быстро, и слов я не разбирал. Разбирать было и не надо. Она взяла валенок, вывернула голенище, показала хозяйке шов, ткнула пальцем в подошву. Хозяйка ответила. Ильда сжала кулак и сказала одно слово. Хозяйка всплеснула руками и сказала много. Ильда разжала кулак, выслушала, сжала снова и сказала то же слово. Хозяйка села на табурет.

Через пять минут на ладони у Ильды лежали две марки и горсть резаней, и она отдала их хозяйке из своего кармана, а мне сказала, не оборачиваясь:

– Отдашь.

– Отдам.

– Узора нет, – сказал Гера. Он сказал это тихо, глядя на чёрные голенища, и Ильда повернулась к нему.

– Узор хочешь?

– Хотел. – Гера пожал плечами. – Узор, говорят, от души.

Ильда посмотрела на него тем же долгим взглядом, что вчера у наковальни. Потом снова повернулась к хозяйке и сказала что-то короткое, без кулака. Хозяйка подумала, кивнула, сходила под навес и вынесла клубок шерсти, красной, и иглу.

Узор Ильда выбирала сама. Хозяйка показала ей три, на других валенках, на шестах, и Ильда два отвела рукой, а на третий показала пальцем. Хозяйка начала вышивать тут же, на табурете, быстро, и Ильда стояла и смотрела, пока по чёрному голенищу не пошла красная полоса, ломаная, ёлочкой. Над ней встал ряд мелких ромбов.

Такой же ряд ромбов шёл у Ильды по краю кармана на фартуке, вышитый той же красной шерстью. Я это заметил. Гера, по-моему, нет.

Вышивала хозяйка до полудня. Ильда к тому времени ушла, сказав, что у неё прут, а долг за валенки так и остался на мне. Гера получил валенки, сел на табурет хозяйки, разулся, размотал портянку Тамми и надел. Встал, притопнул и постоял.

– Тём, – сказал он. – Это не валенки. Это дом.

Целый ботинок, левый, остался у хозяйки. Пока она вышивала, Гера дал ей подержать, и она гнула подошву, нюхала её и скребла ногтем, а когда он потянулся забрать, подняла на него глаза. Гера махнул рукой.

Ботинок с проволокой он замотал в тряпицу и сунул на дно мешка. Выбросить не дал: сказал, что ботинок с ним с Земли и что он его ещё прикрутит.

Выходили мы из Копани после полудня, тем же нижним ярусом, мимо сараев с волоками. У двора братьев стояли сани Хорна, и Ильдины двое грузили на них связки прута, правые, нехромые. Ильда стояла у ворот, в фартуке, с меркой в руке. Нам она подняла руку. Я поднял свою.

Тамми вёл Зину. За воротами он показал нам на небо над ущельем, где не было пока ничего, и сказал по-нашему, медленно, сложив два слова, которые знал:

– Ночь – огонь.

Стас шёл у саней. Гера шёл сзади, в новых валенках, не оборачиваясь, и по красной ёлочке на голенищах его было видно до самого поворота.

Обернулся Гера только у последнего столба.

Глава 9

Дорога за Копанью кончилась на второй день, и дальше нас вели столбы.

Сначала она просто сужалась. Последние дворы остались за перевалом, колея от саней стала одна, наша, а к полудню второго дня пропала и она: снег лежал нетронутый, гладкий, до самого края долины, и только по ложбине посередине было видно, что когда-то здесь шли. Тамми остановил Зину, долго смотрел вперёд, приложив ладонь к глазам, и показал рукой.

Впереди, шагах в двухстах, из снега торчал камень. Серый, прямой, в человеческий рост, с плоским верхом. Дальше, ещё через двести шагов, второй. Дальше третий, совсем маленький отсюда. Цепочка уходила по долине на северо-запад и терялась у дальнего склона.

– Столбы, – сказал Стас. – Хёгни говорил. Людская дорога под снегом, видно по столбам.

Тамми кивнул и сказал по-нашему, раздельно:

– Столб. Столб. Дорога.

Шли мы теперь от столба к столбу. Тамми, дойдя до каждого, хлопал по нему рукавицей, будто знакомого по плечу, и смотрел, где следующий. Снег между столбами был разный: где по колено, где по пояс, а где Зина проваливалась по брюхо, и тогда мы с Герой лезли вперёд и топтали ей дорогу. Сани шли тяжело. Полоз с накладками держал, и Гера по-прежнему стучал по болтам костяшкой каждое утро.

У пятого или шестого столба Стас остановился и снял рукавицу.

Он провёл пальцами по камню сверху вниз, по боку, по ребру, и долго держал ладонь на плоском верху. Я подошёл.

– Тём, – сказал он. – Ты потрогай.

Я потрогал. Камень был холодный, как всё вокруг. Грань