Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Я стоял и смотрел, и мне было приятно до неприличия. У нас в цеху над головой шёл вал от паровой машины, а тут вал крутил ящер. Принцип был один.

Стас смотрел тоже, и у него было такое лицо, будто он нашёл родственника.

Хозяев было трое, братья, все кузнецы. Старший, Эгиль, седой, в кожаном фартуке до пят, стоял у первой волоки. Двое младших, похожие на него, как вторая и третья копия одного рисунка, стояли у второй и у третьей. Нам они кивнули, коротко, не отрываясь, и на Геру посмотрели так же, как все в Копани, снизу вверх.

У стены лежал прут, связками. Связки готовые, перевязанные, чёрные. Ильда подошла к ним, достала из кармана фартука мерку и показала мне. Мерку я узнал: Стас резал её в Вагге напильником при свече, из запасной скобы.

– Меряю, – сказала Ильда. – Лезет. – Она приложила мерку к концу прута, и прут лёг в вырез. – Лезет. Лезет. Везу вам. Ваш, в очках, меряет. Не лезет. Семь связок.

– Славик.

– Славик, – согласилась она. – Он меряет не концы.

Эгиль сказал что-то по-своему, громко, и показал на мерку и на свои связки. Ильда ответила ему так же громко. Они говорили долго, и Тамми в углу слушал и молчал, и переводить не пытался. Мы смотрели на двух кузнецов, которые ругались над прутом, и смысл был понятен без доски. Мастер говорил: прут хороший, мерка у вас кривая. Ильда отвечала: мерка не кривая, прут не лезет.

Гера тем временем стоял у связок.

Потом он нагнулся, вытащил из ближней связки один прут, длинный, в рост, и взвесил его в руке. Прут был холодный, чёрный, с синевой окалины. Гера положил его на наковальню у ближнего горна, поперёк, и медленно покатил ладонью. Прут катился под его ладонью и на середине чуть-чуть, на волос, подпрыгнул. Гера покатил ещё раз. Прут подпрыгнул на том же месте.

Эгиль замолчал. Ильда тоже.

– Хромой, – сказал Гера и отложил прут влево.

Он вытащил второй. Покатил. Прут шёл гладко, без запинки, и Гера отложил его вправо. Третий покатил, и третий подпрыгнул. Влево.

– Ты что делаешь? – спросил Стас.

– Я их рубил, – сказал Гера, не оборачиваясь. – Тридцать три связки. Из каждой по два, по три прута в матрицу не садились. Сядет, а повернёшь – болтается. Ларни ругался. Я их в брак откладывал, в угол, а потом взял один и покатил по плите. А он хромает. – Он покатил четвёртый. Вправо. – Где хромает, там толще. Не везде. Местами. Конец хороший, середина нет.

Ильда смотрела на него. Потом взяла из левой кучки первый прут, хромой, и пошла по нему меркой от конца к середине, вдоль, медленно, сжимая губы. На середине мерка встала.

Она взяла второй из левой. Мерка встала там же, где Гера показал пальцем.

Взяла один из правой. Мерка прошла от конца до конца.

Ильда опустила мерку и посмотрела на Геру. Посмотрела второй раз за этот день, и теперь уже долго, так же, как смотрела у нас на заводе на его болты.

Эгиль подошёл, отобрал у неё хромой прут, подержал его на свет у горна, повёл пальцем по середине, и лицо у него потемнело. Он сказал что-то младшему, тот сходил к третьей волоке, снял с неё что-то тяжёлое и принёс. Волока была железная, толстая, с дыркой посередине, и дырка, если смотреть на свет, была не круглая. Чуть-чуть. С одного бока её выело.

– Села, – сказал Стас. – Волока села. Тянет овалом.

Эгиль, кажется, сказал то же самое по-своему, потому что Ильда кивнула.

– Поменяет, – перевела она. – Новую будет делать. Месяц.

– Месяц у нас нет, – сказал я. – Восемь тысяч до осени.

– У меня нет, – поправила Ильда. – У вас болты. У меня прут.

Стас посмотрел на волоку, на меня. Я знал, о чём он думает, потому что думал о том же. Волока – это кусок калёной стали с точной дыркой. Точную дырку в калёной стали делает станок.

– Волоку мы можем сделать, – сказал я. – Не сейчас. Весной.

Ильда сжала кулак. Держала долго.

– Цена? – спросила она.

– Весной.

Она разжала кулак и положила ладонь на связку.

– Весной, – сказала она.

Гера тем временем докатал связку до конца. Слева у него лежало четыре прута, справа все остальные. Он выпрямился, обтёр ладони о штаны и только тогда заметил, что на него смотрят все: братья, Ильда, её двое, Тамми с доской.

– Чего? – спросил он.

Никто не ответил. Эгиль подошёл к нему, взял его руку, большую, с недостающей фалангой на мизинце, повернул ладонью вверх, посмотрел на неё, будто на инструмент, и отпустил. Потом бросил что-то короткое на своём.

– Говорит, хорошо катаешь, – перевела Ильда и замолчала.

Гера хотел, по-моему, сказать спасибо, вежливо, по-людски, но посмотрел на Ильду и сказал другое:

– А что, у вас никто так не катает?

– Катают, – сказала Ильда. – Через год. Когда уже поздно.

Глину мы показали братьям там же, у горна. Гера достал из мешка оплавленный кусок обмазки, развернул Санычеву тряпку и показал на кусок, на мешок, на горн, как учили. На ноги показывать не стал. Эгиль посмотрел на стеклянную корку, понюхал её, сплюнул и повёл нас в угол сарая, где у стены стояли бочки. Глина в бочках была белая, жирная, и когда младший брат размял комок, на пальцах у него осталась тонкая серая пыль, как мука.

Мешок нам продадут на обратном пути, перевела Ильда: тащить его туда и назад незачем. Брат подержит.

К сумеркам у ворот братьев стояла толпа.

Стояла она тихо, по-дворфьи: никто не лез, не кричал, просто