Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Говорит, причаливали, – сказал он. – Сверху. Откуда-то. Он не знает откуда. Так говорят.

Я стоял и смотрел вверх, пока не заболела шея. Площадка была узкая. На неё можно было встать одному, двоим. Можно было, если снизу никак, прийти к ней только с неба.

Ни крыльев, ни верёвок, ни крюков там не было. Ни следа, что к ней когда-нибудь что-то привязывали.

Стас достал телефон.

Телефон он не включал с того утра, когда снимал полоз для Рустама. Батарейка была на последней черте, и включать его без дела он себе запретил. Теперь он снял рукавицу, подышал на экран, включил и долго ждал, пока тот проснётся на морозе. Потом отошёл от камня шагов на двадцать, лёг на снег на спину, чтобы башня влезла целиком, и снял. Один раз. Посмотрел, что вышло, и выключил.

– Последний, – сказал он, поднимаясь. – Там больше нет.

– Батарейки?

– Ничего нет. – Он убрал телефон за пазуху, к телу, и застегнулся. – Рустаму полоз, а это мне.

Я ещё постоял под башней. Думал я про площадку наверху, узкую, на одного, без двери и без лестницы, и про то, что сказал Тамми, и про то, как это должно выглядеть: стоишь на площадке, а потом тебя там нет, и ты уже где-то над долиной, и под тобой столбы. Без крыльев. Без ничего. Площадку построили под ноги, значит, ноги туда ставили. Значит, кто-то это умел так же буднично, как Гера умеет перекинуть ремень с холостого на рабочий.

Мысль была дурацкая, и я её отложил. Она не отложилась. Она осталась где-то под рёбрами, тёплая, и пока мы стояли у башни, я чувствовал её там, тяжёлую и бесполезную, будто ключ в кармане, которым нечего открыть.

– Тём, – сказал Гера. – У меня кровь.

Я обернулся. Гера стоял чуть позади, у самого камня, и держал рукавицу у носа. Из-под рукавицы на снег капало, часто, красным, и снег под ним уже был в пятнах.

– Голову не задирай, – сказал Стас. – Наоборот. Вперёд наклонись.

Гера наклонился. Я набрал снега и сунул ему в рукавицу, и он прижал снег к переносице и стоял так, согнувшись, минут пять. Тамми смотрел на него широко раскрытыми глазами, потом на башню, потом опять на Геру, и сказал что-то тихо, и отступил от камня на шаг.

– Мороз, – сказал Гера, распрямляясь. Снег в рукавице был розовый. – У меня в детстве с мороза всегда шла. Сосуды. Мать говорила, тонкие.

– У тебя тонкие? – спросил Стас.

– В носу тонкие, – сказал Гера. – В остальном нормальные.

Я подумал, что за всю зиму на заводе у него ни разу не шла. Морозы там стояли не легче. Подумал и отложил: воздух здесь был сухой, горный, такой, что трескались губы, и у меня самого вторую неделю саднило в носу.

Отошли от башни мы молча. Тамми больше не хлопал по столбам рукавицей. Шёл он впереди и оглянулся на башню только раз, у третьего столба, когда она уже стояла у нас за спиной белой иглой.

Пуховка выскочила у Геры из-под ног на пятый день, утром.

Шёл он первым, топтал Зине дорогу, и снег перед ним лежал гладкий, будто простыня. Гера шагнул, и простыня взорвалась. Из-под его валенка вверх ударило белым, шумно, с треском, с хлопаньем, и что-то толстое, круглое, в пуху, пролетело у него мимо уха и ушло над долиной, низко, тяжело, со свистом.

Гера сел в снег.

Зина шарахнулась, рванула сани вбок, и Тамми повис у неё на узде и висел, пока она не встала. Стас за санями смеялся так, что не мог стоять, и держался за полоз.

Гера сидел в снегу и смотрел туда, куда улетело.

– Это что было? – спросил он.

– Птица, – сказал я.

– Какая, на хрен, птица. Это подушка. Пуховая. – Он поднялся, отряхнул штаны и посмотрел на ямку в снегу, откуда оно выскочило. Ямка была круглая, гладкая изнутри, будто её выдавили кулаком. – Пуховка, мать её.

Тамми, удержав Зину, подошёл, посмотрел на ямку и на Геру и сказал своё слово. Гера поднял руку.

– Не, – сказал он. – Это пуховка. Я назвал.

Тамми подумал, посмотрел на доску, стёр что-то и написал. Стас заглянул: Тамми записал наше слово, Герино, нашими буквами, с ошибкой в середине.

Валенки, к слову, Гера хвалил каждый вечер. Снег в них не набивался, ноги в них не мёрзли, и на привалах он снимал их только для того, чтобы показать Стасу узор у огня, при свете, и снова надеть. Стас шёл в ботинках с двумя портянками и на пятый день сказал, что если Гера ещё раз скажет слово дом, он ему эти валенки сам снимет. Гера сказал: дом. Стас не снял.

Дальше пуховки взрывались ещё дважды за день, и каждый раз Зина шарахалась, а Гера орал. К вечеру Гера научился видеть место: на гладком снегу, в ложбине, где ветер не дул, лежал чуть заметный бугорок. Он подкрался к одному сзади, на цыпочках, в валенках, и упал на него сверху всем телом.

Пуховка ушла у него между рук.

Гера лежал лицом в снегу и долго не вставал.

– Ничего, – сказал он оттуда. – Я её запомнил.

Птиц над скалами мы увидели на шестой день.

Скалы стояли справа от долины, стеной, серые, в рыжих потёках, и над стеной кружили чёрные точки, медленно, широко, кругами. Сначала я принял их за ворон. Потом одна снизилась, прошла над нами, и я увидел, что это не ворона: размахом она была с меня, тяжёлая, с клювом, длинным, загнутым, и летела, почти не махая, только поворачивая голову и глядя вниз.

Тамми остановился, и мы остановились за ним.

– Кракк, – сказал он тихо.

Посмотрел на Стаса, подбирая наше