Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

слово, и не нашёл. Нарисовал на доске птицу, рядом крылья с хвостом и пастью, знакомые нам с завода и с гнезда, и соединил их углём: одно за другим.

– Где эти, там те, – сказал Стас. – Возчик говорил. Тяжеклювы.

– Тяжеклювы? – спросил Гера.

– Ну ты посмотри на клюв.

Гера посмотрел на клюв и спорить не стал.

Тамми вынул рогатины из саней и отдал одну Гере, другую мне. Потом показал на скалы, на небо, на Зину, на свои глаза: смотреть. И повёл дальше, держась левого края долины, подальше от стены.

Шли мы до вечера под птицами. Они не отставали и не приближались, кружили над скалами, и иногда одна отваливала в сторону и проходила над нами, и Зина тогда прижимала уши.

Ночевали в ложбине, на открытом, подальше от скал. Тамми развёл огонь больше обычного, Зину поставил у самого огня, под попону, а нам велел собрать всё, что блестит: ложки, котелок, пряжки, Стасову лупу, мой нож, Герины пуговицы, у кого какие были. Всё это он сложил в мешок, мешок завязал и сунул под брезент.

Гера отдал пряжку от ремня не сразу.

– Штаны свалятся, – сказал он.

– Верёвкой подвяжи, – сказал Стас. – Как Саныч.

Гера подвязал верёвкой.

В ту ночь у огня сидели по двое. Я сидел с Тамми, первым, и слушал, как над скалами кричат тяжеклювы, редко, хрипло, и как трещит огонь, и как Зина переступает и вздыхает под попоной.

Чтобы не уснуть, я достал Славиков лист и поставил черту. Черт под строкой стало много: я их считал каждый вечер и каждый вечер знал, сколько, и всё равно считал снова.

Тамми смотрел на лист через моё плечо. Потом ткнул пальцем в Славикову строку внизу, в число.

– Что?

– Пятьдесят, – сказал я. – Дней. Столько до льда. От Торке.

Слово дней он знал. Слово лёд тоже. Пятьдесят он не знал, и я показал ему на пальцах: пять раз по десять. Он кивнул, отобрал у меня карандаш и сам пересчитал черты, шевеля губами, по-своему. Потом посчитал ещё раз, по-нашему, вслух, медленно, и сбился на одиннадцати, и начал сначала.

Досчитав, он долго смотрел на лист. Потом на скалы, в темноту, туда, куда нам идти. Потом показал пальцами: два. Ещё два, может, три дня туда. Потом что-то, чего я не понял, и развёл руками: сколько там, не знает он. Потом назад, и тут он помолчал и показал на пальцах столько, сколько мы шли от завода, и ещё раз ткнул в Славиково число.

Выходило впритык. Это было и без него ясно, и всё равно он сказал, а я услышал.

– Назад – мост, – сказал Тамми по-нашему и показал ладонью вниз, быстро: лёд сядет, по льду назад нельзя. – Быстро. Сани – тяжело. Сани – Копань. Ноги.

Я понял. Если опоздаем, сани бросим у братьев и пойдём ногами.

– Посмотрим, – сказал я.

Тамми не знал этого слова. Он подождал, не скажу ли я другое, и, не дождавшись, записал его на доске. Тяжеклювы к ночи затихли.

Лёжку мы нашли на седьмой день, после полудня, и нашёл её Тамми.

Долина к тому времени стала уже, и столбы шли по её дну, между двумя склонами, пологими, в снегу. Мы шли от столба к столбу, как всю неделю, и Тамми был впереди. Он вдруг встал. Встал так, что Зина ткнулась ему мордой в спину.

Он поднял руку. Мы встали тоже.

Впереди, шагах в ста, слева от столбов, на склоне, снег был другой. Его там почти не было: тёмное пятно, большое, с наш двор, и над ним шёл пар. Тонкий, белый, дрожащий в холодном воздухе. Пахло оттуда тяжело и кисло, тем же, чем в пристройке у Ульва, только сильнее.

И в пятне, на тёмной земле, лежало что-то большое. Несколько больших, бурых, в пуху, вплотную друг к другу, и куча эта медленно поднималась и опускалась.

Тамми повернулся к нам. Лицо у него было белое.

– Стой, – сказал он по-нашему, тихо, отчётливо, каждое слово отдельно. – Тихо. Там спят.

И показал рукой влево, вниз, в обход.

Мы пошли в обход. Тамми вёл Зину под уздцы, прижав ей ладонью ноздри, чтобы не заржала. Гера шёл за санями с рогатиной и смотрел на пятно не отрываясь. Стас шёл рядом со мной, и я слышал, как он дышит.

На полпути, когда пятно было ближе всего, куча в нём шевельнулась.

Одна голова поднялась над пухом. Тупая, широкая, в чешуе, с ноздрями, которые раздулись и опали, и раздулись снова. Глаз открылся, жёлтый, с вертикальной щелью, и посмотрел в нашу сторону. Сквозь пар, сквозь сто шагов, на нас, на Зину, на сани.

Тамми встал. Мы встали. Зина под его ладонью дрожала всей шкурой.

Никто не считал вслух. Я считал про себя, вдохи, как учил Тамми, и на тридцатом глаз закрылся. На шестидесятом голова опустилась обратно в пух. На сотом Тамми тронул Зину, и мы пошли дальше, ещё медленнее, чем шли, и Гера всю дорогу держал рогатину наконечником к пятну, хотя что бы он ей сделал зверю размером с корову, я не знал, и он, по-моему, тоже.

Обход занял, по-моему, час. Пятно с паром осталось справа, потом сзади, потом за изгибом склона, и только тогда Тамми отпустил Зинины ноздри.

Он сел на передок саней, прямо, и вытер лоб рукавицей.

– Тофт, – сказал он и показал назад. Потом подумал и добавил по-нашему: – Тепло. Земля. Они спят. Будить – нет.

Только тут до меня дошло, что он сказал нам там, у пятна.

Дошло и до Стаса. Он стоял у саней и смотрел на Тамми так, будто тот при нём вслух прочитал страницу.

– Тём, – сказал он. – Ты слышал? Он фразу сказал. Целую. Стой,