Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Слышал.

– Я его учил, – сказал Стас. – Стой. Это я его учил. Ещё в Бочках.

– Тихо – это Саныч, – сказал Гера. – Саныч всем говорит. Тихо, сынки.

– А спят?

Гера подумал.

– Спят – это я, – сказал он. – Я ему про Саныча объяснял. Что Саныч спит у щитка.

Тамми смотрел на нас по очереди и улыбался, не понимая, о чём спор, и понимая, что спор о нём. Потом взял доску и написал свою фразу, нашими буквами, все три слова, и подчеркнул.

Вечером у огня Стас учил его новому слову: опасно. Тамми проговорил его раз десять и записал на доске под фразой. Гера сказал, что это слово ему теперь пригодится, и Стас сказал, что ему пригодилось бы ещё вчера, у пуховки.

Ночью у огня опять сидели по двое. Мешок с блестящим лежал под брезентом, Зина стояла у огня под попоной, и рогатины лежали у нас под рукой. Вторым со мной сидел Гера.

Сидел он долго молча, что для Геры было почти болезнью. Подкладывал, ворошил угли рогатиной, смотрел в огонь. Нос у него с башни больше не шёл, но он его то и дело трогал.

– Тём, – сказал он наконец. – Она тебя спрашивала. В Копани. Я видел.

– Спрашивала.

– И чего ты?

– Сказал, некогда.

Гера ворошил угли.

– Это правда? Или ты так?

Я подумал над этим честно, потому что спрашивал он честно.

– Правда, Гер.

Он кивнул, один раз, и положил рогатину на колени. Огонь потрескивал. Где-то далеко за склоном, там, где осталась лёжка, вздохнуло что-то большое, и Зина повела ушами и успокоилась.

– Мать бы её не поняла, – сказал Гера погодя. – Ростом. Мать у меня сама метр шестьдесят, и всё равно бы не поняла. Сказала бы: Гера, ты на неё сядешь и не заметишь.

– А ты?

– А я не сяду. – Он помолчал. – Она пять кружек пьёт, Тём. Пять. И потом считает, кто сколько болтов в брак отложил. Я таких не видел.

Про неё он больше ни слова не сказал. Сидел, смотрел в огонь и трогал нос, и я не стал ничего спрашивать. Под утро он пошёл будить Стаса и, проходя мимо саней, постучал костяшкой по болтам в полозе. По привычке, в темноте.

Тяжеклювы над скалами молчали.

Утром на ближнем столбе сидел тяжеклюв.

Глава 10

Тяжеклюв сидел на столбе, пока Тамми не кинул в него снежком.

Сидел он спокойно, нахохлившись, поджав одну ногу, и смотрел на нас сверху вниз одним глазом, повернув голову боком. Клюв у него вблизи был в палец толщиной, серый, с зазубриной у самого конца, и на зазубрине висел клочок чего-то бурого. Снежок прошёл мимо. Тяжеклюв подождал, пока Тамми слепит второй, тяжело снялся со столба, хлопнув крыльями так, что с камня слетел иней, и ушёл низко над долиной к скалам.

Тамми долго смотрел ему вслед.

– Смотрит, – сказал он по-нашему. – Нас.

– Пусть смотрит, – сказал Гера и поднял рогатину на плечо.

Шли мы в тот день быстро, быстрее, чем всю неделю. Тамми не давал стоять дольше ста вдохов и по сторонам смотрел чаще, чем вперёд. Птицы над скалами держались на своём месте, но скалы теперь шли по обеим сторонам долины, и долина сужалась.

К полудню Тамми остановился у снежного бугра под склоном. Снег там был изрыт, будто по нему прошлись граблями в полтора человеческих роста, и в изрытом зияла дыра, косая, в землю, такая, что в неё пролез бы Гера. Края у дыры были оплавленные, гладкие, а из глубины тянуло сырым теплом.

Тамми присел, показал на борозды и растопырил пальцы, согнув их крюком, и поскрёб ими снег.

– Гравв, – сказал он. Потом по-нашему, подумав: – Копать. Земля. Спит.

– Тот, что роет, – прочитал Стас по доске. – Копач. Он там?

Тамми приложил ладонь к дыре, подержал и кивнул.

– Спит, – сказал он ещё раз и, не вставая, попятился от дыры на корточках, медленно, и только шагов через десять поднялся.

Мы отошли тоже. Гера, проходя, долго косился на дыру и на борозды, мерил их глазом по своей ладони и, по-моему, остался недоволен результатом.

– Сколько же у него когти? – спросил он.

– Не проверяй, – сказал Стас.

Марево мы увидели на следующий день, с гребня.

Гребень был невысокий, долина за ним расходилась вширь, и столбы сходили с гребня вниз, на равнину, и тянулись по ней дальше, прямо, как по линейке. А справа, вёрстах в пяти, может, больше, на равнине стоял город.

Что это город, дошло до меня не сразу. Сначала я увидел, что там дрожит воздух. Так дрожит воздух над асфальтом в июльскую жару, если смотреть вдоль шоссе: всё за ним плывёт, гнётся, и дальний край расплывается. Только здесь был мороз, и над снегом дрожать было нечему. Дрожало. Шапкой, большой, с полнеба, и под шапкой стояли стены. Много стен, ярусами, и башни, тонкие, высокие, и что-то круглое посередине, огромное, купол или чаша. Всё это плыло. Стены изгибались, будто их нарисовали на воде. Башни клонились то вправо, то влево и выпрямлялись. Купол то был, то его не было.

Стас сел в снег.

Гера опёрся на рогатину. Тамми стоял у Зины и держал её под уздцы, хотя Зина никуда не собиралась.

– Тём, – сказал Стас. – Это что?

Я не знал. Слова для этого у меня не было, и я сказал первое, что пришло.

– Марево.

– Марево, – повторил Стас и замолчал.