Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

от перевала к перевалу. Порядок у Тамми не менялся. Сто вдохов каждый час, лошадь первой, яма в снегу, один у огня. Гера к третьему дню считал вдохи вместе с проводником, вслух и без ошибки, и очень этим гордился. Полоз держал. Сыромять на нём побелела от инея, а болты Рустама так и не шелохнулись, и Гера каждое утро стучал по ним костяшкой, проверяя.

На пятый день на склоне над дорогой мы увидели стадо.

Звери паслись там, где ветер сдул снег до камня, и щипали что-то из щелей. Было их десятка три, тяжёлых, низких, с рогами, загнутыми назад, и с такой шерстью, что ног под ней было не видно: она висела до земли бурыми космами, и звери в ней походили на копны сена, которые кто-то научил ходить. Пастуха я не увидел. Тамми показал на них и сказал:

– Вельн.

Потом нарисовал на доске зверя и обвёл углём его шерсть, до самой земли.

– Тот, что в шерсти до земли, – прочитал Стас. – Космач, короче.

– Як, – сказал Гера.

– Какой як?

– Обыкновенный. Я по телевизору видел. Тибет. Як.

Стас возразил, что у яка рога вверх, и Гера ответил, что это у тибетского, а это местный. Спорили до вечера. Тамми слушал, ничего не понимая, и на доске под его словом появилось два наших, одно под другим. К ночёвке он их выучил оба и говорил подряд, на всякий случай: вельн, як, космач.

Копань открылась на восьмой день, с утра, с последнего перевала.

Город стоял в ущелье, на обеих его стенах сразу, и был врезан в камень ярусами, так что дома висели один над другим, как полки в кладовке. Окна были маленькие, с жёлтым светом, и дым шёл из скалы прямо из камня, из сотни труб, выдолбленных в толще. Посреди ущелья падал водопад, замёрзший, и висел синим языком от верхнего яруса до самого низа. Через ущелье на разной высоте были перекинуты мосты, каменные, узкие, и по ним ходили. Внизу, у подножия водопада, стояли длинные низкие сараи, и над ними тоже шёл дым.

– Это они там проволоку тянут, – сказал Стас, разобрав доску. – Внизу. В сараях.

Тамми вёл нас вниз, к сараям. По дороге нас обгоняли сани, и в санях у каждого вместо лошади шёл ящер, пуховой, тот же, что у Ульва, а то и крупнее, и Зина на каждого косилась и прижимала уши. На нас тоже косились, и не меньше. Дворфы останавливались, кто нёс что, тот ставил наземь, и смотрели вслед. Один, старый, с вязанкой проволоки на плече, долго шёл рядом с санями и смотрел на Геру снизу вверх, пока Гера ему не подмигнул.

Двор, к которому привёл нас Тамми, был у самого водопада, под скалой, и сарай в нём был самый длинный. Над воротами висела железная полоса, гнутая в кольцо, а в кольце моток проволоки: вывеска.

Во дворе стояли двое саней. Не местных, длинных, на полозьях с медными наконечниками. У саней возились двое дворфов, плечистых, бородатых, в одинаковых кожаных куртках. Один поднял голову.

Гера встал.

Он встал так, что лошадь чуть не наступила ему на пятку, и Тамми дёрнул её под уздцы.

– Это её, – сказал Гера.

– Кого?

Гера не ответил. Он смотрел на дворфов у саней, и я посмотрел тоже, и узнал их только тогда. Эти двое в Вагге носили к столу мешок с нашими гвоздями, а потом привезли на завод первые двадцать пудов прута. Ходили они при Ильде Хорн.

Ильда вышла из сарая, вытирая руки о фартук.

Была она такая же, какой я её запомнил: мне по грудь, в рабочем фартуке поверх шубы, с двумя прожжёнными пятнами. Косы медные, в кольцах. Тонкий белый шрам на подбородке. Дочь Гроара, горного князя клана Хорн. На торге в Вагге она взяла у нас две тысячи болтов к ледоходу и ещё восемь тысяч к осени. На заводе вслепую прогнала гайками двадцать Гериных болтов, а вечером перепила самого Геру.

Она посмотрела сначала на сани. Потом на полоз с накладками, на сыромять. Потом на нас.

– Начальник, – сказала она.

Говорила она по-людски медленно, с паузами, и каждое слово клала отдельно.

– Ильда.

– Ты ушёл. – Она подумала. – Куда, не скажешь.

– Не скажу.

– Не говори. – Она перевела глаза на Геру и остановилась на нём. – И ты ушёл.

Гера покраснел так, что это было видно даже сквозь мороз и щетину.

– Ушёл, – сказал он. – Здравствуйте.

Стас рядом со мной издал звук, похожий на кашель, и я наступил ему на ногу.

Откуда она здесь, я спросил сам, и она ответила просто. Прут. Из сорока связок, что она привезла на завод, семь мы вернули: толще мерки. В Хорне прут куют. Тянуть его через волоку под мерку умеют здесь, в Копани, лучше всех на Кряже. Восемь тысяч болтов до осени – это прута втрое больше, и весь он должен лечь в нашу мерку. Она приехала заказать. Нас она здесь не ждала.

– Я не знала, – сказала она. – Я за прутом.

Я поверил. Поверить было нетрудно: она смотрела мне в глаза и говорила про прут.

– А что с прутом?

Ильда сжала кулак и сразу разжала.

– Пойдём, – сказала она. – Сам посмотришь.

Сарай был длиннее нашего цеха, и в нём было тепло, как в бане.

Тепло шло от горнов, их было три вдоль стены, и от ящеров. Ящеров было два, оба пуховые, и ходили они по кругу, каждый в своём загоне, вокруг столба, и толкали грудью оглоблю. От столба под полом шёл вал, а от вала, через шестерни из дерева с железными зубьями, крутились барабаны. На барабан наматывалась цепь, а цепь тянула клещи, а клещи тащили через волоку