Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

– М-м-м, – лениво протянул тот и не стал настаивать.

Так они плыли какое-то время. Ойкью думала о том, что стоит сделать второе весло, а первое – укоротить, тогда они смогут плыть быстрее. Варн мурлыкал себе под нос невнятную мелодию и, может быть, попутно опять сочинял какое-нибудь печальное стихотворение.

Потом они поменялись. И теперь уже Ойкью полулежала на носу, облокотившись о борт, и наблюдала за скольжением бликов по воде и за тем, как трепещет и колышется ряска на встревоженной поверхности. Иногда Ойкью замечала рогатые водяные орехи, тогда она не выдерживала и кидалась их ловить, и Варн принимался возмущённо вопить, потому что лодку от этого сильно качало.

Так прошло несколько дней. Это были счастливые, наполненные солнцем дни; их с Варном припасы ещё не подошли к концу, ночи были тёплые, а при свете дня присутствие Деда совсем не ощущалось. Ойкью собрала из плодиков водяных орехов длинное ожерелье и пыталась нацепить его на Варна, но тот слишком сильно сопротивлялся.

День за днём солнце всходило над одним берегом, делало в небе дугу и скрывалось за Другим, умирая, чтобы следующим утром опять родиться. Оно падало в туман, в невесомую белёсую дымку, превращая то расплывчатое и неясное, что мнилось Ойкью вдали, в расплавленный янтарь.

Они плыли на север.

День за днём Ойкью смотрела, как меняются растения по берегам реки: клёны, дубы и липы уступали место тополям и осинам, тополя и осины – соснам и елям. Только к реке ещё жались серебристые нежные ивы и редкие липы, а над ними, словно строгий, но добрый родитель, возвышался янтарный от солнца сосновый лес.

Земля здесь была зеленовато-белой и мягкой от мха, и, если долго бродить в таком лесу, можно наткнуться на небольшие озёра в низинах, полные дождевой воды. Озёра зарастали ослепительно-зелёной травой и маленькими деревьями, над ними невесомо скользили златоглазки и стрекозы, а в их чистой воде отражались небо и верхушки сосен. Это были глаза леса – яркие, внимательные и искренние.

В один из солнечных дней Ойкью и Варн остановились на берегу, как раз неподалёку от такого места. Они вдвоём развели костёр – за прошедшие дни Ойкью достойно, как она считала, обучила Варна этой премудрости – и приготовили сомнительного качества уху из наловленной утром рыбы.

Потом они принялись за еду. Это было ежедневным упражнением на доверие, которое не очень-то нравилось Ойкью.

Каким бы спокойным ни пытался казаться Варн, она чувствовала, как он нервничает, когда она поворачивается спиной и снимает шарф. И знала, что с каждым днём его желание обернуться, подскочить и попытаться посмотреть ей в лицо ничуть не уменьшается.

Вот и сейчас его близкие волнение и сомнения мурашками бежали по её спине.

– Ты что, опять ешь рыбьи головы? – спросил её Варн, оборвав тягостное молчание.

Ойкью нервно дёрнулась:

– Лучше б ты смотрел в свою тарелку, а не на меня!

– Я смотрю в котелок, а не на тебя! И их там нет. Фу, Ойкью! Как ты можешь? Они же противные! – Судя по голосу, Варна перекосило.

– Переводить еду впустую – вот что противно. Мы плывём в голодные земли! Тоже мне, птичий принц! Хвосты – колючие, головы – противные… Что дальше?

В этот миг чуткий слух Ойкью уловил шорох поблизости; там, среди поваленных деревьев, между тёмных сосновых стволов, что-то мелькнуло и исчезло. Ойкью стремительно вскочила, поправляя шарфик.

– …Нельзя же класть в рот что попало! – продолжал разоряться Варн.

– Тише! – оборвала его Ойкью. – Ты слышал?

Она обернулась к мальчику.

– Ты о чём? – Варн смотрел на неё непонимающе.

– Здесь кто-то был, – убеждённо сказала Ойкью.

Некоторое время они оба слушали лес. Лес был тих – насколько он, такой живой, вообще способен быть тихим, – и Ойкью присела на землю, намереваясь покончить с оставленной рыбой.

А потом где-то поблизости, совсем рядом, раздался смех. Тихий-тихий, нежный-нежный – так смеются маленькие дети и совсем ещё юные девушки, так смеётся тёплый нежный ветер. В тишине наступающего вечера он прозвучал угрожающе и чарующе одновременно. Ойкью и Варн переглянулись.

– Теперь – слышал, – оторопело проговорил мальчик.

– А я – видела! – сказал тихий голос на ухо Ойкью. – Я видела!

– Чего? – Ойкью подскочила в ужасе и отпрыгнула в сторону, едва не наступив ногой в собственную тарелку.

На окраине леса, совсем недалеко, вновь зазвучали шорохи и удаляющийся нежный смех.

– Я не знаю, кто это, но она была совсем близко, – сказала Ойкью растерянному Варну. – Она сказала мне «я видела».

Мальчик испуганно обхватил себя руками и огляделся:

– Как думаешь, это был призрак?

– Мне казалось, это ты у нас из деревни, где половина жителей гробовщики. Тебе лучше знать такие вещи, – неловко пошутила Ойкью.

Варн издал нервный смешок, на который даже лес не ответил.

– Что делать будем? – встревоженно спросил он. – Поплывём в другое место?

– Я бы с радостью, да уже темно. Не хочется оказаться в лодке Деда. Ладно тебе, кем бы она ни была – не думаю, что она опасная, – проговорила Ойкью.

На самом деле ей самой не очень-то в это верилось, но Варна, кажется, слегка успокоила её мнимая убеждённость.

– Она ведь просто бегает и смеётся, – удовлетворённая эффектом, продолжила Ойкью. – С чего это мы взяли, что она хочет нам навредить?

– Звучит разумно, но всё равно этот смех очень жуткий, – Варн поёжился. – Спать будем по очереди, ясно?

– Ясно, – тяжело вздохнула Ойкью.

* * *

Пронзительно-голубое небо раскинулось над озером глубоким сияющим куполом. Солнце зависло в самой высокой точке, яркое до белизны, давящее своим светом. Ойкью сидела в лодке на середине озера и не могла найти весло. Двигаться было сложно. Шея едва поворачивалась, руки казались тяжёлыми, медленными и неуклюжими, глаза слипались, хотя спать не хотелось совсем. Из-за этого смотреть было трудно тоже. Мир вспыхивал белыми и жёлтыми фрагментами, жаркими и тяжёлыми, как солнце в зените.

Но Ойкью упрямо оглядывалась по сторонам, потом начала лихорадочно шарить по дну, уже зная, что весла в лодке нет. Наверное, она уронила его в воду и не заметила. Ничего, на берегу должен быть Варн, сейчас Ойкью позовёт его, и он приплывёт и поможет ей дотолкать лодку до суши. Ойкью попыталась крикнуть и поняла, что не может: не получалось разомкнуть губы, голос пропал, вместе с тем на грудь что-то давило, стало нечем дышать. Ойкью почувствовала, как внутри всё замерло от страха, она попыталась вскочить и не смогла. Её тело отяжелело; безвольное и твёрдое, оно больше не повиновалось ей. Умирающая от страха Ойкью осталась сидеть.

Раскалённая до белизны звезда в вышине плавила небеса, плавила сама себя, прозрачная вода в озере отражала её свет, становясь жёлто-белой, как растопленное масло. Ойкью чувствовала, как нагреваются её волосы и спина под ними, солнечный свет мучительной тяжестью давил на веки и лоб. Мир вокруг начал покачиваться. Ойкью на секунду прикрыла глаза, надеясь, что это облегчит мучения, а когда открыла их снова, поняла, что в лодке она не одна.

Напротив неё кто-то сидел, но Ойкью словно бы никак не могла сосредоточиться и рассмотреть неизвестного – он всё время ускользал от взгляда.

«Ты кто?» – хотелось крикнуть Ойкью, но губы по-прежнему не слушались.

Неизвестное существо шумно усмехнулось, словно услышало её вопрос, и начало вдруг тихонько напевать:

Я лишь спокойная вода,

Ни крик, ни кулака удар

Не оставляют здесь следа.

Вот по воде бегут круги —

Дуга касается дуги —

И будто кто-нибудь погиб…

Вот по воде крадётся свет,

Мерцает блик – вопрос? ответ? —

Но солнце скрылось – всё,