Читать книгу - "Сказание о девочке и королевском звере - Нахоко Уэхаси"

отцом, что история первого арухана до сих пор его вдохновляет, на что отец горько усмехнулся:

– Все еще веришь в эти детские сказки?

В Нугане вспыхнула обида – он до сих пор ощущал ее жгучий след. Однако выплеснуть чувства на отца сын не мог, поэтому пошел обучаться военному делу. В попытках заглушить снедавшую его злобу он отдавался тренировкам целиком.

Примерно в то же время в замок с визитом впервые приехал Дамия, племянник королевы. Тот сразу заметил, что Нугана что-то гложет, и подошел к нему – юноша помнил их разговор, словно он произошел вчера.

С того момента Дамия часто наведывался в замок. Нуган, конечно, уважал божественное происхождение члена королевской семьи, но в душе его недолюбливал: племянник ёдзэ был по-женски красив и ухлестывал за дочерью придворного повара.

– Когда на человека раз за разом сваливается вся грязь нашего мира, он начинает стесняться своих чистых идеалов, – с легкостью в голосе обратился к юноше Дамия. Так начался их первый разговор. – Но воистину важно не то, насколько пагубно на человека влияет реальность, а то, готов ли он до конца держаться своей веры, ценностей… Нуган, что бы ни случилось, не переставай вдохновляться Яманом – береги его образ в своем сердце.

Эти слова стали для Нугана настоящим сокровищем, которое он хранил по сей день.

Действительно, как вообще можно было считать Ямана героем для детей? Юноша понял: брат и отец путали зрелость с бесчестием. Они, конечно, боролись с врагами королевы, но втайне наверняка сами хотели занять ее место. Нуган не мог мириться с мыслью, что ему, последователю идей первого арухана, придется до конца дней слушаться и отца, и брата.

«Если бы я только мог ненавидеть Сунана…»

Тогда после смерти отца Нуган мог бы свергнуть брата и стать аруханом вместо него. Но, к сожалению, юноша любил Сунана. Нуган делал глупости, вел себя самовлюбленно, скандалил, но брат все равно относился к нему с добротой и пониманием – юношу это раздражало, он хотел его ненавидеть, но, как ни пытался, просто не мог. Когда он думал о брате, все в голове путалось, и Нугану казалось, будто он ходит кругами.

Парад закончился, и Нуган уже собирался удалиться, но к нему вдруг подошел торговец тодами, до этого стоявший у края площади.

– Прошу прощения…

Нуган посмотрел на него сверху вниз:

– Чего тебе?

Мужчина низко поклонился и передал юноше письмо:

– Господин, меня попросили передать вам сие послание. Покорнейше прошу вас его принять.

Нуган нахмурился, но письмо взял. Печати на конверте не было, а листок внутри оказался сложен в несколько раз. Юноша принялся читать сообщение – в его глазах тут же появился странный блеск. Но, закончив, он вдруг побледнел и спрятал письмо за пазуху.

– Как ты связан с автором?

– Глубочайше прошу прощения, но, к сожалению, я не могу этого раскрыть, – с наглым видом ответил мужчина.

Нуган понизил голос:

– Если прикажу схватить тебя и пытать, ты все равно выдашь его.

Торговец вмиг побледнел.

– Автор сочтет ваш поступок за отказ от предложения… Не уверен, что вы этого хотите, – тихо ответил он.

Нуган сжал кулак. Сын арухана понимал: надо думать наперед, не принимать поспешных решений…

И все же ему вдруг показалось, что он наконец увидел выход из лабиринта, в котором мысленно плутал годами. От этого внутри пробежала дрожь.

Глава 4

Академия Кадзарм

1 Сын Дзиёна

Жеребенок неуверенно поднялся на длинных и тонких ногах, вытянул шею и жадно припал к материнскому вымени. Дзиён расслабленно выдохнул и повернулся к Эрин:

– Ну, теперь все будет в порядке. Но попотеть, конечно, пришлось…

Дзиён противился тому, чтобы Точчи рожала, но Эрин твердила: кобыла будет страдать, если у нее не появится детеныша.

У девочки было три собственных улья, и она копила выручку от продажи меда, чтобы оплатить случку. В конце концов Дзиён понял, что настрой у нее серьезный, и сдался.

Когда жеребенок уже вот-вот должен был явиться на свет, Дзиён договорился с соседом, у которого иногда брал лошадь, чтобы тот помог с родами. Он приезжал каждый день, но в вечер, когда у Точчи начались схватки, его младший сын порезался серпом – пришлось остаться с ним. И Эрин с Дзиёном принимали роды вдвоем, впервые в жизни.

– У тебя соломинка в волосах.

Эрин улыбнулась и убрала застрявшую травинку.

За четыре года девочка выросла. Ее руки и ноги остались тонкими, но теперь она все же походила на девушку, а не просто на ребенка. Дзиён видел это не только по фигуре, но и по тому, как Эрин улыбалась, глядя на Точчи и жеребенка.

Мужчина в такие моменты задумывался: не слишком ли сильно повлияло на нее отсутствие матери? Сама Эрин, похоже, не замечала, что уже становилась девушкой. Она могла бы отпустить длинные волосы, но все еще стриглась по плечи, могла бы одеваться в нарядные платья, но боялась их испортить и носила старую робу.

Каждый раз, когда в городе они встречали ее ровесниц, Дзиён винил себя за то, что не научил девочку быть леди. Но как бы он это сделал, если у него никогда не было дочери?

Пасечник не знал, обретет ли Эрин женское счастье, когда вырастет. Ослепительной красотой она не обладала, но, как казалось Дзиёну, ее очарование было в другом – в простоте и естественности. Правда, было в девочке нечто, из-за чего люди ее сторонились. Когда она погружалась в себя, то казалась слишком взрослой – спокойной, как глубокая вода. И все же Эрин нельзя было назвать мрачной: ее редкая, но светлая улыбка напоминала солнце в пасмурный день.

– Ты, наверное, устала. Помойся и ложись спать.

Эрин помотала головой:

– Я еще за ними пригляжу. А ты отдыхай.

– Ага-а-а, – потянулся Дзиён. – Так и сделаю. Знаешь, годы берут свое. Раньше мог всю ночь не спать – а утром хоть в поле беги. А теперь… Но смотри не перетрудись.

Эрин кивнула и начала заботливо вытирать с Точчи пот.

Когда Дзиён вышел из конюшни, снаружи уже разгорался рассвет.

Пчеловод глубоко вдохнул все запахи наступившей весны: теплой и мягкой почвы, молодых, тянущихся к солнцу ростков…

И тут вдруг по груди пробежала острая боль – будто кто-то сжал сердце. У Дзиёна перехватило дыхание, на лбу выступила испарина, пасечник скорчился, схватился за грудь, упал на колени. Через несколько мгновений боль понемногу отступила, но место ее занял страх.

Пасечник так и остался на траве, не в силах подняться. Подобного