Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

раньше, по-своему, а наши слова вставлял через одно, и вставлял не туда. По-людски он не знал ни слова, как вся артель, и разговаривать с ним надо было руками, доской и Стасовым словарём. Стас с ним управлялся лучше всех, и через пять минут они уже стояли у саней: один тыкал углём в доску, другой кивал.

– Говорит, Хёгни велел передать, – сказал Стас. – Лошадь зовут... – Он прищурился на доску. – Не могу прочитать. Какое-то длинное. Говорит, кормить первой, поить тёплой, не бить. Говорит, сани подбиты свежим, полозья смазаны. Говорит, он сам знает дорогу до Копани, а дальше будет смотреть по столбам.

– А это что? – спросил я.

Гость как раз полез за пазуху и достал лист. Сложенный вдвое, плотный, другой бумаги, не Славиковой. Поверх сгиба лежала капля тёмного воска без оттиска.

Протянул он его не мне.

Он прошёл мимо меня к горну и отдал лист Ларни. Сказал что-то короткое, по-своему. Ларни выпрямился.

– Говорит, Хёгни дал, – сказал Стас тихо. – Хёгни вчера был в Бочках. Старшина из лавки остановил его на улице и дал это. Для мальчишки.

Ларни посмотрел на воск, сломал его ногтем, развернул и прочёл.

Читал он недолго. Строка там была одна, это было видно и от ворот: короткая, посередине листа, писанная мелко, с сильным нажимом. Прочитав, он сложил лист и сунул за фартук. Потом снова взял мехи и стал раздувать угли.

Гера начал было что-то, и я качнул головой.

Тамми стоял у горна и не понимал, что случилось, пока Стас не позвал его к саням.

Ларни пришёл ко мне через час.

Горн к тому времени горел сильным жаром, и головки на сегодня он отбил, сколько было нарублено заготовок, и ящик под ними стоял полный. Он вытер руки о фартук и подошёл к щитку, где я сидел со Славиком над листом, на котором было написано, что брать.

Дальше горна он не прошёл. Остановился на той черте, которую сам себе положил с первого дня, и ждал, пока я подниму голову.

– Можно сказать?

– Говори.

Он помолчал. Славик отложил карандаш.

– Дед пишет, – сказал Ларни. – Знак твой. Решай сам.

Я ждал, что он скажет дальше. Он не говорил. Славик тоже ждал и тоже молчал.

– Это всё? – спросил я.

– Это всё. – Ларни вынул лист из-за фартука и показал мне издали, не разворачивая до конца. – Больше ничего.

– Что значит твой?

– У нас знаки держит род. Мастер их знает, а отдать чужому может только старший в роду. – Он сложил лист обратно. – Дед старший.

Я понял, что он сейчас сделает, раньше, чем он сделал. Понял и Славик: он встал.

– Где пластины? – спросил Ларни. – Две. Час и сорок две.

– На ветоши, – сказал я. – У горна. Ты мимо них ходишь.

– Я не смотрел.

– Я знаю.

Он повернулся и пошёл к ветоши. Стас сидел у саней с Тамми и обернулся на тишину: у нас все оборачиваются, когда молот перестаёт стучать. Посмотрел на Ларни, на меня, бросил Тамми его доску и пошёл к горну быстрым шагом.

Взял он обе пластины, ту, что держала час, и ту, что держала сорок две минуты, и сел на чурбак у горна, и повернул их к огню, низко, как поворачивал тогда бочковый светильник. Стас встал рядом. Я подошёл тоже. Подошли все, и даже Тамми, который не понимал ничего, но понял, что надо подойти.

– Этот, – сказал Ларни. Он показал ногтем на первую пластину, на кольцо пятого знака, не касаясь. – Кольцо не сходится. Так надо.

– Я думал, это рука, – сказал Стас.

– Ты потом так думал. Сначала ты резал как есть, с фонаря. Сначала было верно. – Ларни повернул пластину к огню ещё ниже. – Кольцо не сходится, потому что в него наливают. Сюда. В разрыв.

– А почему час?

Первую он положил на колено и взял вторую.

– Этот хуже, – сказал он. – Ты кольцо закрыл. Налилось меньше.

– А первый? Почему час, а не неделя?

Ларни посмотрел на него долго, как смотрел на него у горна в тот вечер, когда Стас спросил про тепло и про то, чтобы держало. Потом сказал:

– Лист.

Стас понял не сразу. Потом побежал к брезентовой коробке и вернулся со своими листами, теми, где он снимал фонарь, и с лупой. Ларни выбрал верхний лист, где пятый знак был нарисован большим, в клетку, со всеми царапинами вокруг, как Стас срисовал его с фонаря в первый вечер, ещё до того, как начал выкидывать. Положил лист на колено, поверх пластин.

И показал ногтем одну царапину. Ту, что подходила к хвосту кольца так близко, что я тогда не мог сказать, где кончается знак.

– Этот, – сказал Ларни. – Его.

– Это же он дёрнулся, – сказал Стас. – Резчик. На похмелье.

– Закрыл он, – сказал Ларни и провёл ногтем от хвоста к штриху, не касаясь листа. – Налил в кольцо и закрыл. Без этого налитое уходит. Через час уходит всё.

Стас переводил глаза с листа на пластину и обратно.

– Как бочка без затычки, – сказал он медленно.

– Не знаю, что такое затычка, – сказал Ларни. – Но да.

Гера засмеялся, коротко, сам себя оборвал и сказал: извини. Никто не обиделся. У Ларни по лицу, как всегда, ничего было не прочитать, но в уголке рта что-то сдвинулось. Так он улыбался у нас за пивом.

– Двадцать два, – сказал Стас тихо. – Я тогда вырезал двадцать два, и было много. А тут я выкинул один, и он был нужен.