Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Лист Дреск прочёл ещё раз, уже один.

Гоблин ушёл, лавка была закрыта, и подмастерье, последний, сидел за перегородкой и разбирал на подносе битые светильники: эти отдать на подновку, эти в лом. Слышно было, как камни стукаются о поднос.

Читать было нечего. Внук писал крупно, писарской рукой, той, которой сорок лет писал за этим же столом. Горит белым. Не греется. Видел сам. Больше ничего.

Дреск положил лист на стол, развернул и разгладил ладонью, той, что с ожогом. Потом встал и прошёл за штору.

В комнате за шторой было холодно, окна в ней не было. На полке вдоль стены лежали вещи, которые старшина гильдии не продавал никогда, и самая старая лежала с краю: светильник, обычный, на камне, какие режут в любой лавке. Его он вырезал сам, сто двадцать лет назад, в первый год у горна, и сам же подновлял, каждый месяц, всю жизнь. Черта на нём была глубокая, вся в заходах от тысячи подновок, и ни одной гладкой пяди на ней не осталось.

Светильник был тёмный. Подновить его надо было ещё на торге.

Дреск взял его, подержал на ладони, положил обратно на полку и задвинул поглубже.

За перегородкой стихли камни на подносе. Подмастерье спросил оттуда, подновить ли к утру и его, хозяйский.

Дреск постоял, глядя на полку.

– Пусть сядет.

Глава 6

Новый год Саныч объявил в тот же вечер, когда Ларни дописал письмо.

Объявил он его просто: вынес из конторки корыто, накрытое мешковиной, поставил на стол из паллет посреди бытовки, снял мешковину, понюхал и сказал, что доспело. Значит, Новый год. Гера спросил, какое сегодня число по Санычеву календарю. Саныч сказал, что первое, а какого месяца, неважно, потому что месяц у него в календаре один, и называется он когда пиво доспело.

– А Дед Мороз? – спросил Гера.

– Дед Мороз у нас Славик, – сказал Саныч. – Он всё равно раздаёт.

Славик посмотрел на него поверх очков и пошёл за своей кружкой.

Пиво было тёмное, крепче прошлых, горькое от хмеля и пахло хлебом, и пены на нём стояло на палец. Саныч разливал сам, ковшом, всем поровну, и Ларни он налил первому, раньше себя, хотя Ларни сидел с краю, а сам Саныч стоял у корыта. Тот взял кружку обеими руками и сказал спасибо.

Сидели долго. На плите тушилась баранья нога, вторая, купленная у Торке на ту же неделю, и Саныч с утра колдовал над ней с ячменём и луком, и запах стоял на весь цех. Батареи грели. За окном было минус сколько-то, и никто не знал сколько, потому что единственный наш градусник стоит в чиллере.

Гера с порога рассказывал всем, какие валенки он купит в Копани. Валенки выходили у него до колен, с подшитой подошвой, с узором, и по второму кругу у валенок появились голенища на ремнях.

– Тебе их сначала продадут, – сказал Славик.

– Продадут. Я заплачу.

– Чем?

Гера посмотрел на меня.

– Начальник заплатит, – сказал он. – Начальник обещал. При всех.

– Я обещал купить, – сказал я. – Узора не обещал.

– Узор – это бесплатно, – сказал Гера. – Узор от души.

Саныч сел, когда разлил второй раз, и стукнул кружкой по столу, и все замолчали.

Говорил он недолго. Сказал, что на Земле Новый год он встречал на смене двенадцать раз из сорока, и что лучший из этих двенадцати был в восемьдесят девятом, когда у них в цеху встал пресс за час до полуночи и они всей бригадой чинили его до двух ночи, а потом пили у этого пресса из одной бутылки и мастер плакал. Мастер плакал не из-за пресса, сказал Саныч. Мастер плакал, потому что они могли уйти домой, а не ушли.

Он обвёл глазами нас троих.

– Так вот, сынки. Вы трое послезавтра уходите. Это правильно, я так считаю, хоть меня никто и не спрашивал. А мы трое тут. И мы этот пресс, – он показал кружкой куда-то в сторону цеха, – будем держать. Вы туда идите и назад приходите. Приходите, слышишь, Тём? Я второй раз не хочу пить у пресса без вас.

Никто ничего не сказал. Гера смотрел в кружку. Славик снял очки.

– Ну, – сказал Саныч и выпил.

Выпили все.

Потом было шумно. Гера пел, и пел плохо, а Стас ему подпевал и знал из песни только припев. Рустам рассказал, сам, без просьбы, как у них в доме под Новый год резали барана, и как барана однажды не нашли, потому что он ушёл к соседям, и соседи его уже съели. Гера смеялся до кашля. Ларни слушал, держа кружку, и улыбался, глядя на Рустама, и, по-моему, понимал из рассказа половину.

Около полуночи Ларни встал, сказал спасибо хозяину, отдельно, и ушёл в конторку. У двери он не обернулся.

Тамми пришёл на другой день к полудню, с санями, раньше, чем обещал Хёгни.

Сани я узнал. Это были те, задние, на которых мы ехали в Ваггу: длинные, низкие, с загнутыми полозьями, окованными по носу. В санях стояла лошадь, та же порода, что у Хёгни, мохнатая, рыжая, с бахромой над копытами, и мохнатая она была настолько, что из-под шерсти торчали только ноздри и глаза. Рядом с лошадью шёл Тамми.

Это был молодой из артели Хёгни, тот, что копал нам лоток и с первой встречи со Стасом ходил с доской и углём, собирая наши слова. Борода у него за осень почти не прибавила. Прибавила доска: новая, с локоть, на ремне через плечо.

Увидел он нас ещё с тракта и замахал рукой. Махал он, пока не дошёл до ворот.

– Короче! – сказал он вместо здравствуй.

Гера засмеялся первым.

Говорил он, как и