Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

если мы будем ждать, пока она погаснет, то лёд сойдёт раньше, чем мы выйдем за ворота.

– Два часа, – сказал Славик.

Стас встал.

Он подошёл к горну, где Ларни раздувал угли на новый день, и протянул ему руку. Тот посмотрел на руку, вытер свою о фартук и пожал. Стас ничего не сказал, и Ларни ничего не сказал, и Стас пошёл к саням.

Гера перед самым выходом сходил к опоре. Постоял внизу, задрав голову, и сказал Гоше, что уходит, и чтобы тот без него не баловал, и чтобы овцу у Торке брал по уговору, а не сверх. Гоша на насесте не пошевелился. Гера постоял ещё, потом снял рукавицу, бросил в сторону насеста снежок и не добросил, как в первый раз.

– Не уважает, – сказал он, вернувшись.

– Уважает, – сказал Саныч. – Он просто не провожает. Он встречает.

Саныч обнял каждого из нас по очереди, коротко, и каждому сказал одно слово, и каждому разное. Мне он сказал: возвращайся. Рустам пожал руки и Гере сказал, чтобы тот не лез под полоз, когда сани стоят на горке. Славик подал руку, а потом ещё отдал мне сложенный лист: что брать, где что лежит в санях, и внизу, отдельной строкой, его почерком: пятьдесят дней.

Ларни у горна поднял руку, когда сани тронулись.

Мы вышли за ворота в десятом часу. Тамми шёл рядом с лошадью, Гера шёл за санями, Стас сидел на краю, свесив ноги, и смотрел назад, и я шёл рядом с ним. Гоша приподнял голову нам вслед и уронил её обратно на камень.

На тракте Стас обернулся. Я обернулся тоже.

Завод стоял, как стоял, с паром над трубой, с ремнями за воротами, которые отсюда уже было не разглядеть. Ворота были открыты, и в воротах стоял Славик.

В руке у Славика горело белым.

Глава 7

Порядок у Тамми начался за первым поворотом тракта, когда завод скрылся за холмом.

Он остановил лошадь, обошёл сани кругом, подёргал верёвку на брезенте и показал на Стаса. Тот сидел на краю саней лицом к заводу, которого уже не было видно. Тамми ткнул в него пальцем, потом в снег, потом в свои ноги, и бросил несколько слов на своём, и в середину вставил наше слово, Стасово.

– Короче.

– Говорит, слезай, – перевёл Стас, не дожидаясь доски. – Сани для груза. Ногами.

– А он?

– Он тоже ногами.

Стас слез. Проводник кивнул, вернулся к лошади, взял её под уздцы, и сани пошли дальше, а мы пошли рядом, все четверо.

Шли мы вверх по реке. Тракт от завода уходил на юг, к Бочкам, и туда наш проводник даже не посмотрел. Он повёл нас на север, по нашей колее к порогу, мимо лотка, который лежал под снегом, и дальше, по берегу, где тракта не было вовсе. Шла там санная дорога, узкая, в одну колею, с вешками из лозы через каждые сто шагов. Кто ставил эти вешки, я не знал. Он знал и поправлял каждую, которая покосилась, мимоходом, не останавливая лошадь.

Через час он остановил её снова. Постоял, считая что-то про себя, и показал всем на сани: стоять, не садиться. Лошадь опустила голову и задышала паром. Я хотел сесть на передок, и он, не глядя, отвёл мою руку.

– Стоять, – сказал он по-нашему. – Сто.

– Он считает, – сказал Стас. – Сто вдохов. Она отдыхает, мы стоим. Сядешь, потом не встанешь, он так говорит.

– Это он сказал или ты придумал?

Стас показал мне доску. На ней уже был нарисован человечек, который сидит на снегу, и рядом второй, который лежит.

– Это он сказал.

Отстояли сто вдохов и пошли. Через час встали опять. Гера к третьей остановке начал считать вслух вместе с проводником, по-нашему, и сбился на сорока, и начал сначала, и его никто не поправлял. Вдохи у них выходили разные, у Геры короче, и к сотне он приходил раньше. Дворф ждал, пока досчитает своё.

Лошадь звали длинно. Стас за полдня так и не смог прочитать имя на доске. Хозяин доски, когда его просили сказать, говорил его каждый раз по-другому, или нам так казалось. Гера послушал раза три, подошёл к лошади, заглянул ей под чёлку, где шерсть расходилась над глазами, и сказал:

– Зина.

Лошадь дёрнула ухом.

– Видишь, – сказал Гера. – Отзывается. Зина.

Тамми посмотрел на него, на лошадь и сказал что-то, от чего Стас засмеялся и переводить отказался. Лошадь он до вечера звал по-своему, длинно. Гера звал Зиной. Лошадь, по-моему, не слушала ни того, ни другого.

День был короткий. Солнце поднялось над горами справа, низкое, белое, прошло над рекой и к середине дня уже клонилось к лесу на другом берегу. Мороз стоял крепкий, сухой, и на усах у меня к обеду намёрзло так, что я их отламывал. У Стаса на бровях лежал иней, и он стал похож на Саныча, только моложе и злее. Гера шёл без шапки, в капюшоне, и пар от него валил столбом.

К сумеркам мы прошли меньше, чем я думал. Сколько, я не знал, и проводник не знал по-нашему, и я перестал спрашивать. Стал смотреть, как он делает.

Место под ночёвку он выбрал в ольшанике, у самой реки, под берегом, где ветер шёл поверху. Сани поставил боком к ветру и велел копать. Копали мы с Герой, лопатой и руками, и выкопали в снегу яму в рост, до мёрзлой земли, а снег из ямы велено было класть валом с той стороны, где не было саней. Вышла стенка. Костёр он развёл на камнях, которые принёс с реки, из сушняка, который мы наломали в ольшанике, и развёл его так, что дыма почти не было, одно тепло.

И только когда костёр взялся, он занялся лошадью.

Снял сбрую,