Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

растёр Зину пучком сена до пара, накрыл попоной из саней и привязал к ольхе за ветром. Поставил на огонь котелок со снегом. Снег сел, потом сел ещё, и он досыпал, и ждал, пока вода станет тёплой, и пробовал её пальцем, а мы стояли вокруг и ждали. Вода стала тёплой. Он отнёс её лошади.

– Зина пить, – сказал он нам через плечо, по-нашему.

Гера расцвёл. Зиной проводник назвал лошадь первый раз, и Гера потом весь вечер ходил так, будто ему вручили грамоту. Лошадь пила долго. Потом он насыпал ей овса в торбу и повесил на морду.

Потом поставил котелок снова. Это было уже нам.

– Он лошадь вперёд себя кормит, – сказал Гера.

– Хёгни велел.

– Хёгни велел. – Гера посмотрел, как лошадь хрустит овсом. – Правильно велел. Мы без неё тут сдохнем, а она без нас нет.

Ужинали мы хлебом Саныча, который к вечеру стал холодным, но ещё не мёрзлым, и кашей из котелка. Ели молча, быстро, пока горячее. После каши проводник подошёл к Гере и показал на его ноги.

Гера вытянул ботинок к огню. Проволока на нём держала, подошва сидела на месте, но носок промок насквозь, и портянка, когда Гера её размотал, была сырая и пахла так, что Стас отодвинулся.

Дворф ничего не сказал. Он сходил к саням, вытянул из лошадиного мешка пук сена, сухого, длинного, и сел перед Герой на корточки. Мял сено в руках, пока оно не стало мягким, сложил по ступне Геры, примерил к ботинку, подрезал ножом лишнее и затолкал внутрь, на место стельки. Портянку он отобрал и повесил на палку у огня. Из-за пазухи достал свою, запасную, сухую, тёплую от его тела, и отдал Гере.

Гера мял её в пальцах и смотрел на него.

– Спасибо, – сказал он. По-людски, вежливо, и Стас открыл рот, но я глянул на него, и рот закрылся.

Спали мы в яме, все четверо, под брезентом, плечом к плечу, ногами к костру, и проводник лёг с краю, у саней, ближе к лошади. Сидеть у огня первым он оставил Геру. Через сколько-то Гера разбудил меня, тронув за плечо, и лёг на моё место, ещё тёплое. Часов ни у кого не было. Часы остались у Славика, на щитке.

Я сидел у костра и подкладывал ольху. Над рекой стояла луна, и снег под ней был голубой, а лёд на реке тёмный. Где-то выше по течению шумел перекат, подо льдом, и шумел он без перерыва, и к нему быстро привыкаешь.

Я достал Славиков лист, развернул у огня. Что брать, где что лежит. Внизу его почерком: пятьдесят дней. Я поставил под этой строкой карандашом черту, одну, короткую.

Подумал и убрал лист обратно.

На второй день берег пошёл круче, и к полудню реку зажало между скалами.

Санная дорога здесь уходила с берега на лёд. Берега кончились совсем: справа и слева стоял камень, серый, в рыжих потёках, а между камнем лежала река, белая, гладкая, широкая, и по ней шла колея, та же, в одни сани. Проводник остановил лошадь у самого края льда и долго смотрел вперёд.

Потом взял из саней ломик и пошёл первым.

Шёл он медленно, по колее, и каждые десять шагов бил ломиком в лёд перед собой. Лёд отвечал глухо, тупо, будто бьёшь в мёрзлую землю. Он слушал каждый удар, склонив голову, и шёл дальше. Нам он показал на руки и на расстояние: врозь, шагов по десять, один за другим. Лошадь вёл Гера.

– Он ищет, где звонко, – сказал Стас мне в спину. – Где звонко, там под льдом пусто. Вода ушла, а лёд остался. Он мне ещё в Бочках про это рассказывал, на пальцах. Я тогда не понял ничего.

– А теперь?

– А теперь он идёт с ломиком впереди. Дошло.

Звонко не было ни разу. Лёд был толстый, зимний, и к вечеру ломик вернулся в сани, а доставали его только там, где колею переметало снегом и её не было видно.

Перед сумерками проводник остановил лошадь сам, без счёта, и долго смотрел вверх, на скалу по правую руку. Высоко над рекой, на уступе, куда без верёвки не залезть, лежала куча веток, большая, с телегу, растрёпанная ветром. В ветках что-то блестело на низком солнце, мелко, в нескольких местах сразу.

– Гнездо, – сказал Стас.

– Скарр, – сказал Тамми.

Он кивнул и нарисовал на доске то же, что рисовал на заводе: крылья, хвост, пасть. Потом подумал и стёр пасть: пустое, старое. Ткнул в рисунок, потом в Зину, потом в рогатины, которые лежали в санях сверху. Похлопал лошадь по шее и повёл дальше.

Гера, проходя под скалой, всё смотрел вверх, на то, что блестело.

– Чего там у неё? – спросил он.

– Короче, всё, что блестит, – сказал Стас. – Как сорока. Только размером с собаку.

Гера посмотрел на свою пряжку от ремня, подумал и запахнул куртку.

Ночевали на льду, под скалой, у которой ветер намёл длинный сугроб. В сугробе выкопали нору и спали в ней. Костёр развели на камнях с берега, из того, что везли в санях: ещё утром, пока шли ольшаником, нам было велено набрать ольхи на ночь вперёд, и Гера ворчал, и тащил, а потом весь вечер сидел у огня очень довольный, будто придумал это сам.

Проводник рисовал на доске. Рисовал он долго, высунув язык, и потом показал Стасу.

На доске была река, наша, с рогаткой ниже по течению. Река шла вверх, к горам, а рядом с ней, по другую сторону, шла вторая линия. Обе линии сходились у кружка.

– Мост, – сказал Стас и ткнул в рогатку. – Это наш мост, ниже завода. Через мост дорога, на дворфью сторону. Это для обозов. Тяжёлых. А мы идём по реке, по льду, это короче. А тут, – он ткнул в кружок, – обе сходятся. Там дом.