Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– В Копани покажешь, – сказал он. – Скажешь: такая течёт. Они поймут, какая не течёт. Её в мешок, сколько унесёшь.

– А как я скажу?

– Покажешь на неё, потом на мешок, потом на печь. На ноги не показывай.

Гера завернул кусок обмазки в тряпку и положил в мешок, а мешок в сани, и Тамми, посмотрев, переложил его к инструменту.

Хёгни Славик отсчитал семь марок, две за сани и пять за лошадь, завязал в тряпицу и отдал Тамми. Тот спрятал тряпицу за пазуху, а на доске написал: семь. Цифру он писал нашу, с хвостиком, как писал её Стас.

Ужинал он у Саныча, вместе со всеми, и съел две миски. За ужином он учил слова. Учил всерьёз: каждое новое слово писал на доске углём, проговаривал два раза и смотрел на того, кто сказал, проверяя, правильно ли. Саныч научил его слову сынок, и он тут же назвал сынком Геру, и Гера сказал, что это уже чересчур. Гера научил его трём словам, которые Саныч велел стереть, и он стёр одно, а два оставил, и спросил у Стаса, что они значат. Стас покраснел и объяснять не стал.

Валенки, как выяснилось, у дворфов назывались коротким словом, которое Гера не смог повторить ни с первого раза, ни с пятого. Тамми написал его на доске нашими буквами, Стас прочёл вслух, и вышло что-то среднее между чихом и кашлем.

– Я в Копани это говорить не буду, – сказал Гера. – Я покажу на ноги.

– Покажи на ноги, – согласился Саныч. – Только не на свои. Твои в Копани испугаются.

Вечером я собрал своих у щитка, всех, кроме Тамми, которого Саныч кормил в бытовке третьей миской.

Говорил я коротко. Славик за старшего на заводе, со всем, что из этого следует: деньги, болты, Ильда, если приедет, и всё, что я обычно решаю, решает он. Саныч у щитка, днём и ночью по очереди с Рустамом, как в Вагге. Рустам на прессе и на любой поломке. Ларни у горна. Если встанет машина, сначала выключить всё, потом думать. Если придёт Дреск, пустить к срезу и не дальше. Если придёт кто-то от короны, сказать, что начальника нет и что весной.

– А если Гоша улетит? – спросил Гера.

– Гоша не улетит.

– А если улетит?

– Тогда купите у Торке ещё овцу. Он вернётся.

Славик всё это записал, хотя записывать было почти нечего.

Потом сказал сам, не поднимая головы от тетради:

– Тём. Торке сказал: пятьдесят дней. Сказал неделю назад, считай, сорок пять осталось. Хёгни сказал: за неделю до льда здесь. Это тридцать восемь. А вам надо сорок, если без бурана. – Он поднял голову. – Если вас нет, что мне делать?

Ответа у меня не было. Славик спрашивал не для ответа.

– Ждать, – сказал я. – И варить пиво.

– Пиво я варить не умею.

– Саныч научит.

– Научу, – сказал Саныч. – Только варить будешь ты. Я буду пробовать.

Засмеялись, но не долго. Славик закрыл тетрадь и положил на неё ладонь.

В три я проснулся, по зимней привычке, и пошёл посмотреть, стучит ли машина. Машина стучала. У щитка дремал Рустам, сидя, с курткой на коленях, и на мои шаги открыл глаза и закрыл.

У горна, на Герином матрасе, сидел Ларни. Сидел он на краю, одетый, и смотрел на плиту, где горела пластина. Свет от неё лежал на полу у горна белым пятном, и Ларни сидел у самого края пятна.

Я сел на чурбак рядом. Он не обернулся.

– Утром узнаем, – сказал я. – Держит или нет.

– Держит, – сказал Ларни.

– Ты знаешь.

– Знаю. – Он помолчал. – Хочу посмотреть.

Это он говорил у горна в тот вечер, когда в первый раз прочёл знаки. Хочу посмотреть на ту, что не сядет. Я подумал, что он и тогда просидел бы так всю ночь, если бы ему дали.

Мы посидели. Потом я пошёл спать, а он остался.

Утром, в седьмом часу, Стас снял пластину.

Снял клещами, как две прежние, уложил на верстак рядом с ними, и Славик щёлкнул крышкой часов. Пластина горела белым вся, а знаки в середине были чуть ярче.

Мы ждали час. Пока ждали, запрягали.

Лошадь Тамми запрягал сам, и делал это так, что Гера смотрел, раскрыв рот, а потом попросил показать, и ему показали, и Гера запутался в ремнях на второй петле. Рустам последний раз прошёл под санями и подёргал полозья. Саныч вынес мешок с хлебом, тёплым, только из печи, и положил в сани сверху, под руку, хотя Тамми хлеб туда класть не велел.

Через час пластина горела так же.

Стас смотрел на неё наискось, щурясь, долго, и тени по черте не нашёл. Позвал меня. Я посмотрел тоже. Тени не было.

– Час двадцать, – сказал Славик от часов.

Тамми, запрягши, подошёл к верстаку и долго смотрел на пластину. На заводе он был не первый раз, и камень у Гоши видел, и лампы под балками, но тут было другое: железка лежала на голом железе, ни к чему не прикасалась и светила. Он поднял на Стаса глаза и ткнул углём в доску, в чистое место, и нарисовал кружок с лучами.

Стас взял у него уголь и написал рядом наше слово: держит.

Тамми прочёл по слогам, шевеля губами, и сказал вслух:

– Дер-жит.

Потом подумал и приписал к слову что-то своё, мелко, на своём языке. Что именно, Стас прочесть не смог.

Через полтора часа она горела так же. Стас сидел над ней и не вставал, и Тамми у саней два раза позвал его, а Гера сказал, что