Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

об услуге? – начал было осторожно Варн, но его тотчас рассерженно перебили:

– Нет! Не можешь! Ты мешаешь!

– Но послушай, мне очень нужно…

Варн честно рассказал ей всё про свою рубашку, про свой страх превратиться однажды в ворона и так и остаться им навсегда; он поведал ей про старуху и даже про свою мать, хотя это было неприятно и тяжело.

И сделанная из лунного света девочка всё выслушала и сказала ему:

– Ты что, пытаешься меня разжалобить? Ты мне не нравишься, и я не буду тебе помогать. Моя песня важнее твоих дурацких страхов. Поэтому иди отсюда и дай мне, наконец, закончить её!

На последних словах девочка повысила голос. Варн почувствовал раздражение, окатившее его, словно ледяной град.

– Что я тебе сделал? Я ведь попросил по-хорошему!

– Ещё бы ты просил по-плохому, – хмыкнула девочка. – Давай, чеши отсюда, глупый ворон! Только и можешь, что мешаться и ныть.

Варн почувствовал ярость. Ледяной град обернулся жаркой волной гнева.

– Я заберу её у тебя! – произнёс он звенящим от злости голосом.

Девочка сузила серебристые глаза и яростно прошипела:

– Ты не посмеешь! Ты не сможешь! Не сможешь!

Варн сделал несколько шагов вперёд, и схватил свисающий край серебристой туманной сети, и потянул. На ощупь она была прохладная и оказалась лёгкой, словно пух.

Девочка подбежала к нему и схватила его за руки, попытавшись оттащить:

– Отдай! Прекрати!

Варн посмотрел на неё и увидел, что в серебристых глазах стоят слёзы. Его злость погасла, как упавшая в лужу спичка. Несколько мгновений он оставался неподвижным, таращась на землю под ногами.

Потом Варн отдёрнул руки и с ужасом уставился на собственные ладони, а затем с не меньшим ужасом вновь взглянул на лунную девочку. Слёзы в её глазах тотчас высохли, и она открыла рот, чтобы сказать что-то гневное, но Варн так и не узнал что.

Он сделал шаг назад и бросился бежать. Он бежал, и ветки хлестали его по лицу и цепляли его рубашку, и он забыл, что надо её беречь.

Потом он упал и разрыдался.

Постепенно он смог успокоиться, и поднялся с земли, и поплёлся к домику Ярги. Он думал: пожалуй, при таком раскладе навечно остаться вороном будет не так уж плохо для него.

Когда он вернулся, старуха по-прежнему сидела за прялкой, словно ничего не случилось и Варн никуда не уходил. Ойкью он не застал – что ж, тем лучше: Варн совсем не был готов разговаривать с ней теперь. Ярга повернула лицо в его сторону и кивнула сама себе.

– Ну что, я могу починить твою рубашку, – сказала она.

– Я ведь ничего не принёс, – нахмурился Варн. – И я больше не буду ничего для тебя делать.

– О, на самом деле ты выполнил своё задание раньше, чем я тебе его дала. В каком-то смысле, – Ярга усмехнулась себе под нос. – Но можешь считать, мне просто тошно беседовать с оборванцем в лохмотьях.

– Я плохой человек, – сообщил Ярге Варн. – Стать вороном лучше, чем быть плохим человеком. Поэтому теперь мне всё равно.

– Уверен? Тогда я могу дать тебе рубашку из другого материала, – проговорила старуха. – Вообще-то я редко растрачиваюсь на чужих…

Варн помялся немного, потом спросил:

– Ты знаешь, как перестать быть плохим человеком?

Ярга в ответ расхохоталась – этот звук одновременно походил на сухой скрип дерева и на хриплый лай.

– Ты спрашиваешь это у злой ведьмы, мальчик! – сказала она. – Я всю жизнь потратила на то, чтобы все меня считали «плохой», как ты выразился. Я крала огонь из чужих глаз и сердец у всех, кто позволял мне это сделать. И что сталось с ними потом? Так что разбирайся с этим сам и не отказывайся от помощи, когда её предлагают. Тем более за просто так!

Варн печально вздохнул и, немного поразмыслив, обратил на Яргу исполненный надежды взгляд:

– А ты можешь починить мою рубашку прямо на мне?

– Да она же разваливается! Это не прореху зашить! – старуха вновь засмеялась. – Ничего с тобой не случится за одну ночь, если ты её снимешь.

Варн не обратил внимания на хитрое выражение лица старухи, осторожно стянул с себя рубашку и передал ей.

– Я не глупый, я пойму, если ты неправильно её заколдуешь, – хмуро сказал он Ярге.

Старуха в ответ только неопределённо хмыкнула. Потом она дала ему другую рубашку, тёмно-синюю, как оперение Матери Птиц, и сказала убираться в лес, пока она занята делом, потому что колдовство не терпит чужого вмешательства.

Варн очень переживал, как бы она не сделала что-нибудь плохое, но, когда старуха пригрозила тем, что ничего делать не будет вовсе, всё же ушёл. Правда, отправляться в лес мальчик не захотел, вместо этого он снова полез на чердак и лёг, глядя в окно на тёмное ещё небо. Варн приказывал себе не спать, потому что во сне он становился уязвимей всего, но события ушедшего дня дали о себе знать. Варн чувствовал себя пустым и усталым, его веки отяжелели, а ресницы до сих пор казались липкими от высохших слёз. Больше всего ему хотелось свернуться калачиком и позволить миру исчезнуть.

И он закрыл глаза. И через несколько спокойных вдохов-выдохов мир действительно исчез.

* * *

…Варн проснулся, как ему думалось, всего через несколько минут. И он чувствовал себя лёгким, а мир за маленьким чердачным окном казался ещё серебристым от звёздной пыли. Ветер подхватывал звёзды и качал их, ласково прикасаясь к каждой, он баюкал деревья и сонных духов на их ветвях, он качал птиц, которые охотятся ночью, и носил голоса тех, которые ночью поют. Варн осторожно подошёл к окну, и толкнул его створку, и выглянул наружу, жмурясь от той нежности, которую принёс этот ветер.

Это ощущалось так, словно в мире исправились все ошибки и несовершенства, словно он стал таким, каким задуман. Словно место, то прекрасное место, которое где-то когда-то было и которое вызывает боль, когда думаешь о нём, обрело форму в очертаниях реального мира. Варн без труда запрыгнул на окно, а оттуда перебрался на крышу.

Отсюда он слышал голоса деревьев, все до одного, тихие и мудрые; он слышал крик встревоженного дрозда и хрустальный голос малиновки. Но сильнее всего звучал ветер и ещё голос, которого не было слышно по-настоящему, но он звал его, звал куда-то далеко. Варн запоздало подумал, что такое уже было, что он должен сопротивляться чудесному наваждению. Но он забыл, зачем нужно это сопротивление.

Варн сделал несколько шагов к краю крыши.

И оттолкнулся.

И полетел.

И внизу был ветер, а наверху, над крыльями, – восхитительная пустота, подтягивающая его вверх, и Варн засмеялся, и ощутил отклик, который родился во всём лесу в ответ на его смех.

И ничего больше не было важно, прямо как говорила мать.

Он проскользнул между двумя ветвями, и взмыл в вышину, и засмеялся снова, слушая, слушая восторженный ответ леса, слушая, как скрипят, соприкасаясь, травинки, как осыпается хвоя, как клонятся деревья, задевая друг друга головами, как просыпаются потревоженные дриады.

Есть моменты, особенно исполненные жизни, мгновения, когда чувствуешь себя существующим вполне, когда остро ощущаешь своё присутствие в мире и единство с ним. Когда чувствуешь, как пахнет солнечный свет и как гулко звучат движущиеся облака, когда невыразимое счастье распирает изнутри, словно раздувающийся воздушный шар.

Только это, только эти мгновения лишь чего-то стоят. Всё остальное – ерунда, чепуха, пыль на ветру…

* * *

А потом Варн поймал неверный ветер. Ветер качнул его в сторону, и он увидел на одной из ветвей сосны большую чёрную птицу. Варн испугался сперва, решив, что это мать, но, немного приглядевшись и прислушавшись, узнал в птице сестру. С опаской он сел на ветку рядом с ней.

– Как неуклюже, – протянула