Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

можно написать короче. Лаэрнаэль посмотрел на него и сказал, что нельзя. Ларни спросил, можно ли тогда он напишет наш лист, людскими буквами, рядом, коротко, а Лаэрнаэль пусть пишет свой. Лаэрнаэль подумал и отдал ему второй лист и второе перо.

Так и вышло два листа. Эльфийский длинный, на четыре страницы, с оборотами. Наш короткий, на одну, Ларниной рукой, в столбик: сто светильников, по двадцать марок; съёмник на жилу короны, цена особо; вода лотком мимо колеса, с ведома короны, даром. Внизу место для имён.

– Имена, – сказал Лаэрнаэль. – Полные. Всех, кто держит сие место.

– Всех шестерых.

Лаэрнаэль ждал. Ларни поднял перо.

Начал я. Сказал свои, все три, и Ларни записал, и показал мне, и я кивнул, хотя прочёл с трудом. Ковалёв Артём Сергеевич. Ларни за зиму научился писать наши звуки своими буквами, и вышло похоже.

Дальше пошли по кругу.

– Дадашев Рустам Ильхамович, – сказал Рустам от ворот.

– Кот Вячеслав Андреевич. – Славик вылез из-под стола с карандашом. – Кот. Как кошка, только мужик.

Ларни посмотрел на него.

– У нас все коты мужики. – Ларни подумал и записал.

– Морозов Станислав Игоревич, – сказал Стас и, увидев, как на него посмотрела королева, добавил: – Это я. Стас.

– Бабин, – сказал Гера громко, на весь двор. – Герман Викторович.

Стас обернулся.

– Герман?

– А ты думал кто?

– Я думал, Гера.

– Гера – это Герман. – Гера выпрямился в чужих сапогах. – Отвечаю.

Саныч стоял у бытовки, с полотенцем на плече, и подходить не торопился. Ларни ждал с пером.

– Саныч, – позвал Славик. – Полностью.

Саныч подошёл. Встал у стола, посмотрел на лист Ларни, на столбик имён, на место внизу.

– Сазонов Пётр Александрович.

Тихо стало. Мы его так не звали никогда, ни на Земле, ни тут, и, по-моему, сам он себя так давно не звал. Лаэрнаэль, который своё писал на эльфийском листе, повторил вслух, медленно, по слову, как они повторяют имена целиком:

– Сазонов Пётр Александрович.

– Он самый.

Подписывались внизу, каждый под своим именем, Ларниным пером. Я первым. Подпись у меня вышла прежняя, земная, с росчерком, другой у меня нет. Рустам поставил свою короткую. Славик расписался, потом подумал и рядом поставил число по Санычеву календарю. Стас расписался левой. Гера расписался долго, с нажимом, и порвал бумагу на хвосте.

Саныч взял перо, подержал его, повертел, макнул.

Писал он медленно. Я стоял рядом и видел, как он выводит буквы. Не нашу подпись с росчерком, которой у него, наверно, и на Земле не было. Буквы Ларнины, людские, те, что он учил всю распутицу по вечерам у печки и выводил углём на листе, пока никто не видел. Буква за буквой, большие, каждая отдельно. Своё имя. Целиком.

Дописал, положил перо и отступил.

– А то крестик, – сказал он.

Она смотрела, как он пишет, всё это время. Когда он отступил, она взяла у Лаэрнаэля свою печать, маленькую, на шнурке, лист с прожилками, и оттиснула её сначала на эльфийском листе, потом на нашем, рядом с Санычевым именем.

Ларни подписал последним, внизу, мелко, сбоку: писал Ларни Дреск. Лаэрнаэль прочёл это и посмотрел на Ларни. Промолчал.

Вечером она пришла к колесу одна.

Почти одна: двое стражи остались у мостков, шагах в тридцати, и смотрели в разные стороны. Я был на лотке, у заслонки. Рустам сказал утром, что втулки на колесе встали хорошо, и я пошёл посмотреть сам, потому что больше идти мне было некуда: в цеху Рустам со Стасом прикидывали медь под съёмник короны, у горна Ларни, у щитка Славик со своей тетрадью и с двумя листами договора, которые он раз пять за вечер перекладывал.

Она встала на мостках над лотком, где стояла утром.

– Колесо твоё.

– Наше. Рустам ставил. И Хёгни, его артель, лоток копала.

– Но ставить сказал ты.

– Ставить сказал я.

Вода падала на лопатки, колесо шло, втулки на нём молчали. Она смотрела на воду. Я смотрел на колесо, потому что на неё смотреть было трудно.

– Сколько оно даёт? – спросила она.

– Мало. Свет, насос. Станок не потянет. Летом мы его держим про запас. Зимой снимаем, лёд.

– Мало. И всё-таки ставите.

– Если машина встанет, оно будет.

Она помолчала.

– Иллеан ночью не спал, – сказала она. – Сидел над твоим светильником, тем, что ты мне дал. Сказал мне три слова. Ты знаешь, какие?

– Нет.

– Сие хорошо. Я тебе их не скажу.

Она стояла прямо. Даже на мостках, над водой, держала спину так, что казалось, она стоит на приёме. Потом подняла руку к лицу поправить прядь и не поправила: большим пальцем потёрла костяшку другой руки, раз, второй. Я не знал, что это значит, и не спрашивал.

– Ты назвал двадцать, – сказала она. – Твой счетовод уронил перо. Твой молотобоец закричал. Ты видел, сколько стоит сия пластина тебе. Отчего двадцать?

Это был вопрос. Первый за весь день, который она не спрятала в конец.

– Вы так держали.

– Как?

– Двумя руками.

Она повернула голову и посмотрела на меня. Потом засмеялась. Коротко, тихо, один раз, и смех ушёл сразу, и лицо стало прежним.

У меня от этого смеха внутри что-то перевернулось. Я отвернулся к колесу и стал смотреть на втулки так внимательно, что Рустам, если бы видел, решил бы, что они поют.

– Завтра будет эль, – сказала она. – Мой. Я его привезла. Его пьют в Ан-Виррене. Ты пьёшь эль, Артём Ковалёв?

– Пиво.

– Сие я