Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

цвета, то появляясь, то исчезая из виду. Рисую, как в течение дня цветок преображается от того, как пронизывает его свет: это способ поразмышлять о жизни – нечто ненадолго становится видимым.

Пользуясь акварелью, создаю узоры послеобеденного оцепенения, когда человек не бодрствует и не спит, находясь в плену образов и воспоминаний, а те проплывают, как облака, и складываются в сознании, на экране закрытых век. Две фигуры в сексуальном соитии превращаются в фантасмагорических существ; одна из них рвется на пятна, а другая – на полосы.

Надоел картофельный суп. Когда идет дождь, за то время, что Мулчанд несет мне его через лес, он превращается в картофельно-дождевой. Почему нам нельзя грибной суп? Анджоли говорит, потому что грибы слишком дорогие.

Как и я, многие ищущие, приехав в Индию, не знают, что они ищут. Они становятся зеркалом страны, в которую приехали, и в глазах тех, с кем встречаются, находят зеркало, в котором видят себя. Иногда они понимают, что живут какой-то совсем не своей жизнью. Мы говорим, что идентичность может быть сбита в связи с душевными травмами, но люди всегда стремились к смещению: в искусстве, религии, путешествиях, сексе, любви, зеркалах, метафорах, мечтах.

Лила[65] – это майя[66], майя – это лила. Иллюзия – это удовольствие, удовольствие – это иллюзия, богатство – это иллюзия, жизнь – это иллюзия, а в средоточии – небытие, но это не пустота Запада, это пустота Востока. Это не абсолютное ничто, это не значит, что мы не существуем, это предполагает, что мы относительны, мимолетны, изменчивы. Меняем форму в зависимости от того, кто как на кого смотрит.

Как истово верующему привлечь таинственное божественное? Стать тем, что божественному привлекательно. Долг художника – творить, воплощая желание своего объекта.

Живопись, порыв, ожидание. Ожидание чего? Поиск чего? Как бы то ни было, я должен совершенствовать свое мастерство.

Горы ли создают музыку? Или музыка создает горы? Я поднимаю голову и высоко над бамбуком вижу гору, которая вызывает в воображении звук невидимой флейты. Именно здесь, в лесах Сиккима, я нашел прекрасную гау, амулетницу, на которой вырезаны облака…

«Может, Зигфрид Барбье станет удачной темой для статьи в журнале „Кала“», подумала Соня, но, когда поделилась этой мыслью с отцом, тот сказал: «Да ведь он неудачник!»

Похоже, Папа взращивал в себе неприязнь к «Кала». Или же к дочери. Когда вышла Сонина статья о кебабах, он отксерил ее и раздавал всем, кому только мог, со словами: «Это была моя идея! Это я помог Соне собрать материал».

– Пожалуйста, – умоляла его Соня, – перестань циклиться на кебабах!

Ей хотелось написать уже о чем-то другом. Но о чем?

Папа не обращал внимания на эти призывы. Он отнес статью кебабщику Баде Мию в ресторан «У Карима», сотруднице по связям с общественностью отеля «Оберой» и в недра Хан-рынка Асиму Чаче, который выпрямился, пригладил свою аккуратно подстриженную бородку и пожаловался, что и он на снимках выглядит неважнецки, и его сочные кебабы тоже.

– В жизни не видал фотографий хуже! Лучше бы они вообще не снимали!

– Я так и сказал своей дочери, – поддержал его Папа. – Позвони Шримати Митхал, сказал я, которая издает журнал, и спроси: «Разве так поступают?»

«Кала» подрядил для этой цели известного польского фотографа, знакомца семьи Митхал по их дипломатическим связям. Фотографии тот сделал в плоском стиле «флэтлей», сверху вниз, да с оттенком сепии, будто запечатлевал Польшу прошлого, а не Индию настоящего, потому что, видите ли, он в сиюминутной Индии разглядел ушедшую Польшу.

Соня в конце концов не выдержала и с отцом разругалась, в пылу ссоры воскликнув:

– Сколько можно рассказывать всем, как ужасна эта статья?

На что Папа ответил:

– Ну, ты, наверно, уже выросла и не хочешь, чтобы твой отец распоряжался твоей жизнью, так что, может, тебе стоит найти собственное жилье, вон как Феруза или как твоя мать. Взрослая уже, что ж тебе ютиться с отцом!

Чандубхай все это слышал. Он жил в клетушке, незаконно выстроенной на выступе ниже сада на крыше таким образом, чтобы никто снизу, подняв глаза, ее не увидел. Места для его семьи в этом душном чулане не было, и он с собственными детьми, с тех пор как они родились, виделся только раз в году, в свой отпускной месяц. Слуга семейства Бхаргав, занимавшего квартиру этажом ниже, ютился в шаткой будке на козырьке крыши бурового колодца в конце подъездной дорожки. А слуга Джошей с первого этажа ночевал в землянке, выкопанной под их участком газона. Если у семьи достаточно денег, чтобы жить вместе, а они этого не делают, разве не оскорбительно это для тех, кто по бедности разлучен со своими? Уж они-то по собственной воле никогда бы не выпроводили детей жить отдельно, не говоря уж о незамужней девушке!

Чанду промаршировал – левой, правой, левой, правой – и встал перед работодателем в стойку смирно. После десятилетий службы он заслужил право сказать то, что думает: «Малышке Соне одной будет небезопасно!»

Нервы у Папы и Сони обострились предельно. Когда они вернулись из Аллахабада, ярость Папы разгорелась с новой силой, потому что жена его так и осталась неприступной в своих горах. А Соня места себе не находила в ожидании, что Санни напишет: в последнюю их встречу он поспешно занес в свой блокнот адрес ее электронной почты. Но он молчал, и она задалась вопросом, может, его визиты на аллахабадскую веранду, где он арахисом выкладывал аммонитовую мандалу, связаны не с Соней, а с тем, что Санни попал под очарование мудрости, которой делился с ним Папа. «Видишь ли, Санни, красота есть движущая сила Вселенной, как сказал Ибн Араби».

В отместку ему Соня приняла два приглашения: одно от математика, который подошел к ней в читальном зале Индийского международного центра, а другое – от семейного врача, доктора Памелы Лалвани, которая подыскивала партию для своего племянника, разведенного адвоката по бракоразводным делам, проживающего в Атланте. У Сони выбора не осталось, кроме как ступить на тропку в новую жизнь, которая, кто знает, может, сумеет когда-то перекрыть собой старую. Заявил же ей Папа, что это нездорово, когда взрослая одинокая дочь киснет, теряя время, квартируя с отцом и ложась спать в 9.30 вечера в ночной рубашке от шеи до самых пят.

– Спокойной ночи, Чандубхай!

– Спокойной ночи, Папа!

– Спокойной ночи, безумец, рычащий: «Индия, Пакистан, аррр!»

– Спокойной ночи, бездомная собака, спящая на куче цемента!

– Спокойной ночи, семья,