Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

вражда эта не лишена резона, поддался и, давясь, заглотнул ее маленькими глотками, а потом пошел дальше, туда, где по обочинам стояли молодые перуанки, колумбийки и уругвайки в мини-юбках и на каблуках, даже днем привязываясь к мужчинам.

Санни побывал также в Ред-Хуке, где парковались автобусы транспортной компании «Фанг Ва», обслуживающие китайские кварталы Бостона, Нью-Йорка и округа Колумбия, и в Бронксе, где люди жили на помойках с видом на сверкающий город. На Статен-Айленде посмотрел матч по крикету между сборными Карибского бассейна и Шри-Ланки, и по набережной Кони-Айленда прогулялся мимо русских ресторанов «Татьяна» и «Зимний сад», мимо чаек с измазанными кетчупом клювами, потрошащих памперсы и картошку фри, до самого бара «Руби», где пожилой чернокожий разносил пуэрториканской детворе моллюсков и коктейли. Познавать город, в котором живешь, лучше, когда дома тебя не ждут и с души воротит возвращаться к пустой постели.

И после долгой поездки в метро, все еще оттягивая возвращение в квартиру, которую они с Уллой делили, Санни зашел в бар, открывшийся в бывшей аптеке на Клинтон-Хилл. Сел и тяжко вздохнул.

– Ты это чего? – спросила барменша, тряся шейкером, как маракой.

– Страдаю от отчуждения. – Проговорив это, он осознал, что, несмотря на, в общем, печальное состояние, ему в этом термине комфортно.

– Почему?

– Меня девушка бросила.

– Был повод?

– Я все время пилил ее, что ее родители республиканцы.

– Ее родители – не ее вина.

– Да, – сказал он, – а теперь я несчастлив.

– Значит, надо поменять что-то в жизни.

– Это невозможно.

– Почему?

– Если я останусь в Нью-Йорке, мне придется выносить свое одиночество, но если я вернусь в Индию, где действительно есть девушка, которая мне нравится – нечаянно помянув Соню, он удивил сам себя, – мне придется выносить мою мать.

– Значит, не так уж она тебе нравится, эта девушка.

– Думаю, все-таки нравится.

– А чем?

– Я как увидел ее в бунгало ее деда: только представь, чудаковатый отец читает мне лекции о мистической поэзии, разведенка-тетя бродит в ночной рубашке под горло длиной до пят, сварливый повар режет лук на полу полутемной кухни, освещенной одной свечой! – это было все равно, что попасть в книгу про прошлое. Я больше не хочу жить в настоящем и уж точно не хочу жить в будущем – у меня глаза ломит от одного взгляда на то, куда катится мир. Так что остается лишь прошлое, со всеми его пакостями.

Он вспомнил, как Папа витийствовал в аллахабадских сумерках, декламировал леонинские вирши, как поэт на закате веков, – о любви к страннику, вспыхнувшей от мимолетного взгляда, и о взгляде, который становится странствием в вечность… Как ему самому хотелось ближе познать культуру, которая, преуспев в искусстве утрат и кисло-сладких воспоминаний, предсказала свой же уход: только собственное исчезновение могло вполне воплотить ее устремления.

Барменшу звали Албана. Албана была из Албании. Снежно-белая кожа, черная, невозможно кудрявая грива и чувство юмора, при котором шутка не выходит из ледяной оболочки. Ее семья пережила диктатуру Энвера Ходжи. Для Санни это имя звучало как кличка злобного персонажа из комиксов, но ей был ведом Ходжа как неподдельный монстр, чудовище, лишившее свой народ отопления, мяса, сахара, истории, философии, Диккенса, губной помады и, самое главное, права на личную жизнь. Сосед шпионил за соседом – они познали одиночество в условиях постоянной слежки, которая не признавала за тобой права на личные мысли. А вот одиночество без присмотра, по мнению Албаны, – это не изоляция, а уединенность, состояние бытия, насыщенное и питательное, естественно утешительное и столь же ценное, как солнечный свет, проникший в тихую комнату, когда война уже позади.

– В общем, ты сам не знаешь, о чем вообще речь, когда толкуешь про отчуждение, – сказала Албана.

От пикировок и крепких коктейлей из рук Албаны Санни делалось чуть полегче, но как-то вечером за стойкой оказался другой бармен.

– Албана? Она уехала к мужу в Атланту.

А ведь ни словом не обмолвилась, что у нее муж. Санни был просто еще одним докучливым одиноким парнем с той стороны барной стойки, с которым приходилось общаться, потому что это ее работа.

Прошло два месяца, прежде чем Санни набрался смелости и попросил о встрече с начальницей. Подготовил краткую, по существу, речь, но, оказавшись в ее кабинете, прослезился и выпалил что-то сырое, невнятное. За Рут Камински был опыт репортерства в Сальвадоре и Либерии. Она посмотрела на Санни, отметила, что он сильно похудел, глаза покраснелые, его потряхивает, он выглядит поникшим, жалким и изнуренным. С неделю после того он получил сообщение из отдела кадров, в котором говорилось, что они продвигают его заявление на получение статуса постоянного резидента США. Он пришел снова, поблагодарить Рут, точа теплые виноградины слез. Она сказала: «Теперь ты должен себя проявить. Но один совет: не реви в редакции!»

Под напором Рут Санни пересмотрел свои заметки и, несмотря на все сомненья насчет того, по силам ли ему рассказать об Индии что-то правдиво, написал небольшой очерк о Человеке с ногтями. Статью разослали по каналам «АП» и перепечатали в нескольких газетах по всему миру. Он был уверен, что приняли этот материал только из-за того, что редакционный совет зацепило: «Ох, эта эксцентричная Индия! Где такое еще!»

Теперь, когда за ним числилось несколько удач, компенсировавших его неудачи, Санни наконец признался Сатье:

– Мы с Уллой расстались. Это случилось некоторое время назад, и это определенно к лучшему.

– Я не понимаю. Я не понимаю. Я просто не понимаю…

И Санни, вместо того чтобы Сатья его утешил, пришлось утешать Сатью.

– Мы были несчастливы; она правильно сделала, что ушла. Я бы и сам ушел, но, когда ты иммигрант без родни, уйти трудней, потому что тебе не к кому и некуда уходить. Тот, с кем ты жил, стал твоим домом в новой стране, и потеря одного означает потерю другого. Ведь индийцев не учат ни тому, как уходить, ни тому, как быть покинутыми. Этого нет в нашем словаре. Нас учат только оставаться, несмотря ни на что. Отчасти поэтому мы так плохо себя ведем. Привыкли, что недостойное поведение не влечет за собой последствий.

Слова Санни ранили Сатью, ранила мысль о том, что друг был верен, несмотря на то что несчастен. Санни и сам не понял, как и когда в ходе этого разговора он согласился поехать с Сатьей в свадебное путешествие на Гоа. Это как-то вытекло из того, что Сатья развил мысль Санни о том, что индийцы не умеют уходить или быть покинутыми, и это распространялось не только на романтические