Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Она честно оставила сковородки и ножи, которые он купил в Чайнатауне, половину тарелок и стаканов из «Икеи», два из четырех складных стульев. Пуховое одеяло оставила, но забрала шерстяное. Оставила чай «дарджилинг», но забрала канзасский соус для барбекю.

Она так четко поделила, по справедливости, где чье, что это служило подсказкой: их счета и имущество были в ее сознании надежно разделены, и до такой степени, что парой они, пожалуй, по-настоящему никогда и не были. Так мелочно-дотошно уходят те, кто привык к расставаниям, у кого нет денег, чтобы каждый раз начинать все сначала, кому известно по опыту, что через какое-то время предметы, которыми они вместе пользовались, перестанут доставлять эмоциональную боль: простыни становятся просто простынями, кофейные кружки – просто кофейными кружками. Так уходят те, кто навык расставания привнес в самое начало отношений, – так на что им тогда было надеяться? И потом, так уходил человек, не любивший того, от кого уходили, иначе где-то вспыхнула бы обида или отзвук несчастья. Санни был бы горд обнаружить порванный документ или отметить, что что-то украдено. Но нет, она не оставила даже записки.

Час за часом Санни сидел неподвижно. У него болело не сердце, а горло, как будто сердце пыталось вырваться из рваной трахеи. А к вечеру полились слезы, и он заметил, что покинутость вызывает противоречивые чувства: ощущение огромнейшей пустоты с одной стороны, а с другой – тесной западни. Вот предложи он Улле Индию в обмен на Америку: дворцы-отели в Раджастане, прогулку на лодке по заводям Кералы – она бы осталась? Но он этого не сделал; он потребовал себе Соединенные Штаты, но Индию, из унаследованной расовой вражды, сохранил для себя, не желая делиться ею даже с собственной девушкой, – и взамен того каким-то невнятным образом проявлял лояльность к любой из сторон, против которой она выступала. Но он знал, что в Индии его отторгали так же, как он отторгал Уллу. Папаша Паяль, обозвавший Нью-Йорк «жопой мира», сознательно нарушал несправедливый баланс сил.

Улла правильно поступила, уйдя, но тот факт, что решение приняла именно она, воспринимался как оскорбление, и Санни знал, что оно чувствуется еще острей от того, что от него ушла белая женщина. Ведь он помнил, как был польщен, когда они стали встречаться, – польщен во многом из-за того, что она белая американка, и при том стыдился гордиться тем, что она белая. Тут-то и крылась проблема. Он взял манеру на нее нападать, злясь, что отношения с ней ему льстят, и еще потому, что присутствие белой особы под боком означало, что всю свою ранее неосмысленную обиду – на разницу между жизнью белого и темнокожего человека, на разницу между жизнью в богатой стране и в бедной – можно тут же выплеснуть на нее. Искушение разрушить то, что впервые дало ему ощущение безопасности в этом огромном мире, впервые позволило почувствовать себя дома в этой наводящей ужас стране, – оказалось непреодолимым.

И когда это Санни понял, что Соединенные Штаты – это все про одно? Утром включил государственный радиоканал, и началось: гонка, гонка, гонка. Развернул газету: гонка, гонка, гонка. Экономика, окружающая среда, журналистика, искусство, спорт, война, водоснабжение, разница в благосостоянии, классовое расслоение, летний лагерь, тюрьма, школа, бездомные, усыновление, наблюдение за птицами, диабет, недвижимость, уровень смертности, выборы, туалет в «Старбаксе», место в самолете, полиция, убийство, суд – всюду речь об одном: бег наперегонки, бег на скорость!

Когда именно Санни перестал верить в то, что назваться цветным значит загнать себя в рамки термина, который ему отвратителен, и начал верить в то, что не назваться цветным значит позволять белым людям сожрать себя целиком? И все же, стремясь эмигрировать и пасть до ранга цветного, индийцы в Индии (вспомнился, опять же, отец Паяль) со смеху помирали, слыша, что из-за этого ты лишишься титула «короля в своих владениях»!

Санни слова не мог сказать. Ему в рот ничего не лезло. Он сидел за едой, сжав кулаки. «Черт возьми». И чем сильней он старался преодолеть спазм, тем хуже у него выходило. Как-то в метро охватила такая паника, что не мог проглотить слюну. Выбежал на улицу, присел на бордюр, отплевываясь, весь мокрый, с колотящимся, выскакивающим из груди сердцем.

* * *

Новичков ставили на ночные смены: индусов и евреев – на Рождество, иностранцев – на День благодарения, Президентский день, День памяти павших и Четвертое июля. Санни вызывался работать в праздники и по ночам, чтобы мучившие его панические атаки и немое, схваченное спазмом горло не привлекали внимания, – как и тот факт, что теперь у него не осталось никакой другой жизни, кроме работы. Он скатился в существование, которое мало кто замечал, – а существование, когда никто на тебя не смотрит, когда ты никому не дорог, сам ощущаешь как беззаконное, как безнравственное, его и влачить-то не стоит.

В выходные он сбегал из квартиры, до краев заполненной отсутствием Уллы. Отправлялся на пробежку в глухие места Проспект-парка, где, установив батут и усеяв окрестность бутылочками из-под водки «Смирнофф», разбили лагерь бездомные. Сам по себе ходил в кино и в книжный «Стрэнд» за очередным томиком Исаака Башевиса Зингера, незаслуженно брошенного в тележку «все за доллар». «Пошел ужинать», – набирал он сообщение корреспонденту «АП» в Мехико, с которым работал над статьей о героических матерях Сьюдад-Хуареса, печально известного не только схватками наркокартелей, но и серийными убийствами молодых женщин. Одна из таких матерей своими силами, одного за другим, выследила всех убийц своей дочери.

«Только что расстался со своей девушкой, – писал он, – не в последнюю очередь потому, что она не выносит специи».

«Амиго, – пришел ответ, – как можно не любить острое? Я, когда был в Испании, так скучал по мексиканской кухне, что ходил в пакистанские забегаловки».

Хотя Санни едва мог что-нибудь проглотить, он искал более выраженного ощущения подавленности, чем то, что предлагалось в закусочных и такериях, где весело посидеть в одиночку. Он поехал на метро в Джексон-Хайтс, и когда поезд свернул на перекрестке Семьдесят четвертой улицы и авеню Рузвельта, с ног повалило мощное дуновение карри, – и не было слова обозначить этот запах, кроме как «карри», за которое он, бывало, отчитывал Уллу. Здесь его ждала Индия, а также Пакистан, Бангладеш, Непал и Тибет. Официанты, снующие между переизбытком позолоченных стульев в ресторанах, похоже, из Дакки или Катманду, а менеджер – из Карачи. Их улыбки, исполненные экстравагантной любезности, дали Санни понять, что он стал мишенью целенаправленной демонстрации вражды. Он решил, что